Кира познакомилась с Виктором в очереди. Он стоял за ней в супермаркете, держал корзинку с какой-то ерундой – готовый ужин, бутылка пива, влажные салфетки. Она выкладывала на ленту продукты на неделю вперёд: гречка, куриное филе, творог, бананы. Всё, что любит Славка. Славке пятнадцать, он много ест и мало говорит, а в последнее время ещё и смотрит так, будто она в чём-то виновата.
– У вас есть скидочка карта? – спросил мужчина.
Кира обернулась. Лет сорок, седина на висках, уставшие глаза, добрая улыбка. От него пахло хорошим одеколоном и сигаретами. Кира давно не вдыхала мужской одеколон так близко.
– Есть, – сказала она и улыбнулась в ответ. – Я вам её дам, когда рассчитаюсь.
Он проводил её до машины. Потом написал. Потом позвал на кофе.
Кира согласилась не сразу. Она вообще забыла, как это – ходить на свидания. Последние пятнадцать лет её жизнь состояла из работы, родительских собраний, больничных и слов «мам, дай денег». Она не красилась по утрам. Носила джинсы и кроссовки. Давно не покупала духи. Но когда Виктор взял её за руку в кафе, что-то внутри дрогнуло. Тонкое, забытое. Она вдруг стала не просто мамой. Она стала женщиной, которой хочется надеть платье.
***
Славка почуял неладное сразу.
– Откуда это? – спросил он, зайдя на кухню и увидев букет в вазе. Старая ваза стояла в шкафу лет десять, и Кире пришлось долго отмывать её от пыли.
– Мужчина один подарил, – ответила Кира.
Она резала помидоры и старалась, чтобы голос звучал буднично.
Славка молчал. Кира обернулась. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на цветы так, будто это что-то отвратительное. В свои пятнадцать он был выше её на голову. Широкие плечи, отцовский разворот бровей. Только глаза её – серые, внимательные, но сейчас – колючие.
– И давно у тебя появился мужик? – спросил он.
– Слава, ну что за выражения! Его зовут Виктор, и в субботу я вас познакомлю.
– В субботу, – повторил он. – Понятно.
Славик развернулся и ушёл в свою комнату. Хлопнул дверью. Не сильно. Но Кира услышала.
***
Виктор пришёл в субботу. Кира готовила ужин. Надела платье. Славка с утра молчал, а когда услышал звонок в дверь, замер в коридоре. Кира открыла дверь. Виктор увидел Славу и протянул руку:
– Виктор. А ты, значит, Слава? Мама много про тебя рассказывала.
– А мне про вас – нет, – сказал Славка и руку не пожал.
Кира вспыхнула:
– Слава!
– Что? – он пожал плечами. – Я уроки делаю.
И ушёл в свою комнату.
– Ничего, – Виктор улыбнулся. – Подружимся ещё.
Но не подружились. Славка возненавидел Виктора. Заходил на кухню и, не глядя на Киру, спрашивал:
– Он опять придёт?
– Останется на ужин. И постарайся быть вежливым.
– Зачем он вообще нужен?
– Слава, я живой человек. Мне нужно хоть что-то кроме работы и дома.
– А меня тебе мало?
Кира замерла. Он стоял у окна и смотрел во двор. За окном шёл дождь. Серый, ноябрьский.
– Ты мой сын, – сказала Кира. – Но я имею право и на другую жизнь.
– Ну да. Конечно.
Он вышел. Кира села на табурет и долго смотрела в одну точку.
А потом Славка сказал то, чего она не могла забыть. Виктор задержался у них допоздна. Смотрели фильм. Славка демонстративно не вышел, но, когда Кира пошла ставить чайник, появился в коридоре.
– Мам.
– Что?
– Он мне не нравится.
– Ты его даже не знаешь.
– Он смотрит на тебя как на вещь. Он ненадёжный.
Кира не нашлась что ответить. Славка ушёл, а она стояла в коридоре и думала: «С чего Славик это взял?».
Скоро Славка вообще перестал с ней разговаривать. Он отвечал только «да», «нет», «нормально». Брал еду из холодильника и ел у себя. Не выходил, когда приходил Виктор. А через месяц Кира увидела две полоски. И мир рухнул окончательно.
***
Тест Кира купила в аптеке у дома. Самый дешёвый. Протянула деньги, не глядя на фармацевта, спрятала в карман и почти бежала до подъезда. Дома было пусто – Славка в школе. Она заперлась в ванной и сидела на краю бортика, пока на белом пластике проступали две розовые линии.
Сначала – ничего. Пустота. Тишина внутри, какая бывает, когда долго держишь голову под водой.
Потом – страх. Густой, липкий. Ей тридцать семь. У неё съёмная квартира, работа в бухгалтерии, сын-подросток, который с ней не разговаривает. И мужчина, который ничего не обещал.
Она положила тест на стиральную машину и долго мыла руки, хотя они были чистые.
Славке она не сказала. Решила – сначала скажет Виктору. Тот пришёл вечером. Принёс вино и пиццу. Кира встретила его в коридоре, кутаясь в кофту, хотя в квартире было тепло. Он потянулся поцеловать, она подставила щёку.
– Ты какая-то бледная сегодня. Случилось что?
– Случилось, – сказала Кира. – Сядь.
Они сели на кухне. Кира говорила, глядя в стол. Про задержку. Про тест. Про то, что понимает – не вовремя, не по плану, но так вышло. Она говорила, а сама слушала тишину в ответ, и тишина эта была громче слов.
Виктор молчал долго. Потом отодвинул бокал.
– Кир, ты это серьёзно?
– Серьёзно.
– Я не готов.
Она подняла глаза. Он смотрел в сторону. Не на неё. Никогда больше не будет смотреть на неё.
– Я думал, у нас по-взрослому. Предохранялись же.
– Значит, не сработало.
– Кир… – он потёр переносицу. – У меня бывшая, алименты, ипотека. Я не планировал. Ты тоже, мне казалось. Мы просто встречаемся. Зачем всё усложнять?
– Это ребёнок, Вить.
– Это твой выбор.
– Ты предлагаешь мне… – начала она.
– Я ничего не предлагаю. Решай сама. Но я в этом не участвую. Извини.
Он встал. Надел куртку. Обулся. В прихожей замер на секунду, будто хотел что-то добавить, но не стал. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Кира осталась сидеть. Пицца стыла на столе. Вино она вылила в раковину через час, когда поняла, что просто смотрит на бутылку, не двигаясь.
***
Славка пришёл поздно. Сказал «я у друзей был» и хотел пройти в комнату, но Кира остановила его в коридоре.
– Слава, нам надо поговорить.
– О чём? – он даже не обернулся.
– Я беременна.
Он замер. Медленно, очень медленно повернулся. Смотрел на неё сверху вниз – высокий, колючий, с каменным лицом.
– От него?
– Да.
– Он знает?
– Знает. Он ушёл.
Славка молчал. Желваки ходили под кожей. Кира видела, как он сжимает и разжимает кулаки. Пятнадцать лет. Ещё мальчик, но плечи уже мужские, и злость в глазах взрослая.
– Я же говорил, – сказал он тихо. Очень тихо. Хуже, чем если бы кричал.
– Слава…
– Я говорил тебе, мам. Я же видел. Я знал. Ты не слушала.
– Прости меня.
– Ты не передо мной прощения проси. Ты перед ним проси, – он кивнул на её живот. – Что отец – козёл.
– Слава!
– А что, нет? – он впервые за месяц посмотрел ей прямо в глаза. – Ты выбрала его. Ты ему поверила, а не мне.
Кира заплакала. Она не хотела плакать, но слёзы потекли сами, горячие и быстрые. Славка смотрел на неё секунду, другую. Потом резко выдохнул, как от удара, развернулся и ушёл в свою комнату.
Дверь хлопнула.
На этот раз – сильно.
***
Следующие месяцы Кира запомнила как один бесконечный серый день.
Токсикоз выворачивал наизнанку по утрам. Она стояла над раковиной, держась за край, а за стеной собирался в школу Славка.
Они существовали как два корабля в тумане. Пересекались на кухне, расходились в коридоре. Он по-прежнему отвечал «да», «нет», «нормально».
После второго УЗИ она сказала:
– У тебя будет сестрёнка.
– Не нужна мне никакая сестрёнка!
Он снова хлопнул дверью и несколько дней избегал её.
До родов она не верила, что справится. Боялась всего: не хватит денег, не хватит сил, не выдержит здоровье. Но тело делало своё дело. Живот рос. Схватки начались ночью.
– Слава, – она постучала в его дверь. – Мне в роддом.
Он открыл сразу. Будто не спал. Будто ждал.
– Скорую?
– Такси. Там сумка, в коридоре.
Он вызвал, помог спуститься, посадил в машину. Захлопнул дверь. И остался на тротуаре – высокая, тёмная фигура в свете фар.
Кира смотрела на него через заднее стекло, пока машина не повернула за угол.
***
Она вернулась через пять дней. С маленьким розовым свёртком и пустотой внутри. Соседка встретила, помогла поднять сумку. Дверь открыл Славка.
Кира ждала чего угодно. Что подойдёт, заглянет, спросит. Может, улыбнётся. Может, скажет что-нибудь – хоть слово.
Он стоял в проёме. Смотрел мимо неё. Потом развернулся и ушёл в свою комнату.
Молча.
Вечером Кира кормила дочь. Славка прошёл мимо на кухню, даже не повернув головы в сторону кроватки. Кира окликнула:
– Слава, её Алиса зовут. Посмотри.
Тишина. Потом глухо, из-за двери:
– Поздравляю.
И всё.
Она не видела, как он заходит в комнату, когда её нет. Как стоит над кроваткой и смотрит. Сжав зубы. Со слезами на глазах, которые никто не увидит.
Этого она не видела.
Пока.
***
Первые недели после роддома Кира запомнила как один бесконечный кошмар.
Алиса всё время плакала. Кричала днём, кричала ночью. Кричала, когда Кира ела, когда пыталась уснуть, когда просто сидела, прикрыв глаза на пять минут. Колики, газики, режущиеся зубы – врачи разводили руками, говорили «перерастёт», и Кира кивала, хотя внутри неё уже ничего не было. Только звон. Тонкий, непрерывный, под черепной коробкой.
Она похудела. Осунулась. Под глазами залегли синие тени, и Славка, проходя мимо, иногда задерживал взгляд дольше обычного. Но ничего не говорил.
Он по-прежнему молчал. По-прежнему не подходил к сестре. Но кое-что изменилось.
Она забывала пить. Просто забывала – крутиться между плитой, кроваткой, стиркой, и тело переставало просить. А потом на тумбочке у кровати появлялся стакан. Полный. Иногда с лимоном. Славка ставил его ночью, когда она засыпала, уронив голову на подушку. Утром вода была комнатной температуры, и Кира выпивала её залпом, не успев даже удивиться.
Продукты в холодильнике не заканчивались. Она не просила. Не давала денег. Но масло, хлеб, яйца, куриная грудка – всё появлялось. Славка устроился раздавать листовки после школы. Она узнала случайно: увидела его из окна автобуса – высокого, в старой куртке, с пачкой бумаг у метро.
Ночи были хуже всего. Алиса просыпалась каждый час. Иногда – каждые сорок минут. Кира вскакивала, качала, кормила, пела колыбельную, которой сама не помнила. Сил не было. Она качалась вместе с дочерью – два маленьких маятника в тёмной комнате.
В ту ночь Алиса орала особенно долго. Часа три подряд. Кира перепробовала всё: грудь, бутылочку, тёплую пелёнку, белый шум из телефона. Ничего. Дочь кричала, и крик этот входил в самое нутро, выжигал остатки мыслей.
Где-то в четвёртом часу Алиса, наконец, затихла. Прямо на руках. Заснула резко, будто выключили звук. Кира хотела встать, положить её в кроватку, но тело не слушалось. Ноги были ватные. Спина онемела. Она откинулась на спинку дивана, прижала дочь к груди и закрыла глаза.
Просто на секунду.
Просто перевести дух.
Она проснулась от тишины.
Страшной. Густой. Такой, какой не бывает в доме с младенцем.
За окном было светло. Солнце било в шторы, и по комнате плыл золотой пыльный свет. Кира заморгала. Во рту пересохло. Она сидела на диване в той же позе, но руки были пусты.
Пусты.
Сердце упало. Резко, как в детстве на качелях – когда взлетаешь и вдруг понимаешь, что земля ушла из-под ног.
– Алиса…
Она вскочила. Голова закружилась. В глазах поплыли тёмные пятна. Она метнулась к кроватке – пусто. Одеяльце сбито, соска валяется на полу.
– Алиса!
Тишина.
Кира выбежала в коридор, ударилась плечом о косяк, не заметила. Ванная – пусто. Кухня – пусто. Внутри нарастала паника, животная, слепая. Она уже открыла рот, чтобы закричать, позвать на помощь, звать Славку, звать соседей, звать кого угодно, Господи, где мой ребёнок…
И тут она увидела.
Дверь в комнату Славки была приоткрыта. Не заперта, как обычно.
Кира замерла. Она подошла. Медленно. Заглянула в щель. И забыла, как дышать.
Славка сидел на полу. Спиной к двери. В одних спортивных штанах, босой, лохматый после сна. На коленях у него лежала Алиса.
Она не плакала. Не спала. Смотрела на брата огромными серыми глазами – Кириными глазами – и держала его за палец. Маленькие пальчики обхватили указательный и сжимали изо всех младенческих сил.
Славка говорил. Тихо, почти шёпотом. Кира придвинулась ближе.
– …а это звезда смерти, видишь? Она может уничтожить целую планету. Вот эту штуку построили, чтобы всех победить, а потом пришёл Люк и взорвал. Он вообще фермер был, представляешь? Просто пацан с фермы. И всех спас.
Он рассказывал ей «Звёздные войны».
Кира зажала рот ладонью. По щекам текли слёзы. Она не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляд.
Алиса что-то агукала. Славка наклонил голову.
– Не согласна? Думаешь, Вейдера рано списали? Ну, у него вообще сложная судьба, если разобраться. Я тебе потом расскажу. Ты маленькая ещё.
Алиса чихнула. Славка усмехнулся.
– Будь здорова.
На тумбочке у кровати. Пустая бутылочка из-под смеси. Та, что она мыла ночью и оставила сушиться на кухне. Он покормил её. Пока Кира спала. Взял, развёл смесь – сам, без подсказок – и покормил. Дал соску. Укачал. Унёс к себе. Потому что знал: если сестра заплачет, мать проснётся. А матери надо было поспать. Хоть раз. Хоть немного.
Кира попятилась. Так же тихо, стараясь не скрипнуть половицей. Дошла до своей комнаты, села на край дивана и долго сидела, глядя на пустую кроватку.
Слёзы текли и текли. Но это были другие слёзы. Не те, что раньше.
Она не знала, сколько прошло времени. Минут десять, может, двадцать. Потом в коридоре послышались шаги. Тяжёлые, Славкины. Дверь скрипнула.
Он стоял на пороге. В руках – Алиса. Дочь успела заснуть, приоткрыв рот, и слюнявила его футболку.
– Мам, – сказал Славка. Голос хриплый, будто он сам не спал всю ночь. – Она поела. Я перепеленал. Но криво, ты это… Переделай.
Кира подняла глаза. Он смотрел на неё – уставший, взъерошенный, с тёмными кругами под глазами, как у неё. И впервые за полгода не отводил взгляд.
– Ты как? – спросила она.
– Нормально, – он помолчал.
Он шагнул в комнату и осторожно, очень осторожно, передал сестру матери. Их руки встретились – на секунду. Алиса завозилась, причмокнула и затихла снова.
– Слав… – начала Кира.
– Я есть хочу, – перебил он. – Пойду блинчики подогрею.
В дверях обернулся:
– Мам.
– Что?
– Она на принцессу Лею похожа. Я ей потом покажу кино. Можно?
Кира прижала дочь к себе. Тёплую, сонную, пахнущую молоком и детской присыпкой.
– Можно, – сказала она. – Конечно, можно.
Он ушёл греметь сковородкой. А Кира осталась сидеть на кровати – с дочерью на руках, с тишиной в доме и странным, почти забытым чувством внутри.
Кажется, это было счастье.
