— Переезжай ко мне, – сказал он у автомата с бахилами, и я снова почувствовала себя нужной
Жизнь моя давно улеглась в удобную, глухую колею: от магазина за углом до аптеки, от квитанций за коммуналку до вечернего выпуска новостей. Менять этот маршрут я не собиралась. Да и ради кого?
Костя ушел три года назад. Мы прожили тридцать пять лет. Спокойно, без битья тарелок, без криков, но и без серенад под окном. Когда он ушел, в нашей двухкомнатной хрущевке сделалось непривычно, пугающе просторно.
Костины зимние ботинки со стоптанными каблуками еще полгода стояли в коридоре под банкеткой, пока я наконец не сунула их в мусорный пакет.
Дочка Ленка звонила на бегу. В трубке гудели машины, фоном орали ее мальчишки-близнецы:
– Мам, ты ела? Давление меряла? Суп сварила? Ну, давай, целую, мне на смену бежать.
Я шла на кухню и варила в маленькой эмалированной кастрюльке куриный бульон ровно на три дня. Вечерами включала телевизор, делала звук на три деления громче, чтобы перебить надрывное гудение старого холодильника, и методично гладила постельное белье.
Поход в поликлинику давно перестал быть заботой о здоровье. Это был единственный легальный повод надеть капроновые колготки, достать из шкафа выходное драповое пальто и просто посидеть среди людей.
Во вторник я пришла за талоном к терапевту. Коридор третьего этажа гудел. Передо мной сидело человек восемь. Я достала из сумки спицы и клубок колючей серой полушерсти. Вязала внуку снуд, хотя он просил купить готовый, с иностранными буквами.
Спицы глухо, ритмично щелкали.
– Кто крайний, вы? – сипло поинтересовался мужской голос прямо над моим ухом.
Я подняла голову, не переставая перебирать петли. Мужчина. Грузный, высокий, в синей китайской штормовке. В узловатых пальцах с пожелтевшими от крепкого табака ногтями он сжимал пухлую медкарту с отклеивающимся корешком.
– Я.
– А вы за кем?
– За женщиной в зеленом пуховике, – я кивнула спицей на женщину с бордовой «химией», которая в этот момент громко, на весь коридор, распекала по телефону невестку за неправильно сваренный холодец.
Он кивнул, потом тяжело, с присвистом выдохнул и опустился на свободный стул. Смерил меня взглядом, расстегнул куртку и вдруг представился:
– Николай.
От него пахнуло морозом, застарелым сигаретным дымом и дешевыми ментоловыми леденцами от кашля.
– Тамара, – я перебросила нить через указательный палец. – Дует от окна сильно, вы бы куртку-то не расстегивали.
У него оказались светлые, выцветшие глаза с полопавшимися красными сосудиками в уголках. Обычно в этой очереди все сидят, насупившись, теребят в руках номерки, сверлят тяжелым взглядом дерматиновую дверь кабинета. А он смотрел спокойно, изучающе.
Разговор начался с цен на лекарства.
– Вчера зашел за таблетками от давления, – Николай почесал переносицу, на которой отпечатались следы от очков. – Двести восемьдесят рублей запросили! А месяц назад брал за сто сорок. Они их, цены эти, с потолка берут, что ли?
– Надо в социальную аптеку на углу Садовой идти, где бывшая кулинария, – посоветовала я. – Там по пенсионному удостоверению по вторникам скидка десять процентов.
Слово за слово. Никаких красивых фраз. Он всю жизнь крутил баранку на МАЗах и КамАЗах. Возил лес, щебень на стройки. Руки рабочие, в мелких белесых шрамах, на пальцах кожа грубая, как наждачка. Четыре года уже сам по себе…
– Прихватило ее резко, ночью, – он уставился на линолеум, где чернела длинная полоса от чьего-то резинового сапога. – Скорая ехала сорок минут. Пробки на железнодорожном переезде. Вот так, Тамара. Остался один в трешке…
Он глянул на меня, я кивнула.
– Сын в Сургуте на вахтах, – продолжил Николай, – звал к себе. Да куда в моем возрасте на север?! У меня здесь гараж, ее цветы на окнах… Вечером приду, радио на кухне включу, чтобы бубнило, чайник на плиту поставлю и сижу, смотрю, как за окном троллейбусы на кольце разворачиваются.
Я молчала. Петля, накид, две вместе изнаночной. Я знала, как это – смотреть в темное окно на троллейбусы. Как завариваешь один пакетик чая дважды, не из экономии, а просто по глупой привычке. Как двуспальная кровать кажется слишком огромной и пустой.
А спать ложишься строго с самого краю, привычно поджимая ноги, чтобы не помять простыню на другой половине.
Просидели мы так минут тридцать. Когда женщина в зеленом пуховике наконец вывалилась из кабинета, на ходу застегивая сумку, я встала. Николай тоже подобрался и сунул растрепанную карту во внутренний карман куртки.
Когда я вышла, вошел Николай. По дороге я решила зайти в близлежащую аптеку. Взяла того и того, а когда стала выходить, нос к носу столкнулась с ним.
– О! – он улыбнулся мне как старой знакомой.
– Быстро вы у доктора.
– Да я только спросить кое-чего хотел.
– Всего вам доброго, – сердечно произнесла я.
– И вам того же, не болейте.
На улице сыпал противный, мелкий снег пополам с дождем. Я неторопливо двинулась к остановке и полностью ушла в свои мысли. А вскоре услышала за своей спиной торопливые грузные шаги. Я посторонилась, чтобы пропустить, не люблю, когда идут сзади и дышат в затылок.
Мужчиной, который за мной «гнался», оказался Николай.
– Тамара, – он тяжело выдохнул. – Тут лед. Давайте я вас до остановки доведу. А то шейку бедра сломаете еще…
Я не успела ни возразить, ни согласиться, он взял меня под локоть. Мы молча дошли до стеклянного павильона. На горизонте показался мой тридцать четвертый автобус.
– Слушайте, – вдруг торопливо произнес Николай, – может, вы мне свой телефон оставите?
– Ну…– замялась я. – Я как-то не…
– Понял. Ну, тогда, может, встретимся как-нибудь? Вы же к доктору еще пойдете?
– В четверг.
– И я в четверг! С утреца, – торопливо добавил он.
– Ну, значит, встретимся, – отозвалась я.
Подошел мой автобус, и я села в него.
В среду вечером я достала из шкафа темно-синюю шерстяную юбку. Повертела в руках, смахнула несуществующую пылинку. Почистила зимние сапоги губкой до зеркального блеска. Хотела даже попросить соседку, парикмахера, подстричь меня, но вдруг мне стало очень смешно, и я, разумеется, никуда не пошла.
В четверг без пятнадцати девять я стояла у двести четырнадцатого кабинета. Очередь была большой.
Девять. Девять пятнадцать… Его нет.
Вызвали меня. Минут через двадцать я вышла и всмотрелась в лица очередников. Николая видно не было.
Я медленно пошла к выходу. Вот тебе и разговоры по душам… Забыл. Или случилось чего. Какая разница, впрочем, он совершенно посторонний мне человек.
Я толкнула тяжелую стеклянную дверь на улицу и буквально столкнулась с ним.
Он запыхался, шапка съехала на самый затылок. Куртка распахнута настежь. В правой руке он держал три белые хризантемы.
– Тома… – он глухо закашлялся. – Я прошу прощения. Автобус… на переезде встал наглухо. Там фура поперек дороги развернулась. Я две остановки бегом по сугробам.
Он сунул мне хризантемы, тяжело, со свистом дышал и вытирал лоб тыльной стороной ладони. Я молчала.
– Я уж думал, вы ушли, – прохрипел он.
– Не ушла, – я переложила холодные цветы в другую руку и поправила ему сбившийся колючий шарф на шее. – Куда бежали-то так, сердце надорвать захотели?
– Я… боялся… – выдохнул он. – Что вы уйдете. И что я вас больше не увижу.
На этот раз я дала ему номер телефона. Записать было некуда, но он уверил меня, что запомнит, и побежал к доктору. Я махнула рукой: не запомнит. Но вечером мне позвонили с незнакомого номера, и это оказался Николай.
Мы стали созваниваться почти каждый день и иногда встречались в поликлинике. Мы обсуждали цены, рецепты, детей, внуков. Он не делал мне комплиментов. Он просто молча забирал у меня тяжелую сумку с продуктами и доносил до квартиры.
Иногда мы вместе пили чай у меня дома. И порой он строго, по-командирски спрашивал:
– Ты таблетки утренние выпила или опять забыла?
Перед самым Новым годом ударили трескучие морозы. На дорогах намерзла бугристая, грязная корка льда. Я шла к поликлинике короткими шажками, не отрывая подошв от земли, как пингвин.
Коля ждал в вестибюле. Без верхней куртки, в толстом сером свитере с оленями, который уже начал некрасиво скатываться на локтях. Мы медленно поднялись на третий этаж. Остановились у синего автомата с бахилами.
– Тома…
Коля посмотрел не на меня, а на монетоприемник автомата с бахилами. Голос у него сел и стал еще более сиплым, чем обычно.
– Я тут вчера платежки разбирал. Ты сколько за коммуналку платишь? Семь тысяч?
Я кивнула.
– Семь двести.
– Вот. И я почти восемь отдаю. Слушай…
Он замолчал. Посмотрел в сторону, потом себе под ноги и после паузы вдруг предложил:
– Переезжай ко мне, а?
– Коля…
– Ну сил больше никаких нет по утрам завтракать в одиночку! – воскликнул он. – И таскаться сюда по морозу ради того, чтобы тебя увидеть, тоже больше не могу. Я, Тома… Я без тебя уже как-то не функционирую. Не работает механизм. Глохнет.
Я смотрела на этот нелепый растянутый свитер с выцветшими оленями, на его большие, узловатые пальцы. В горле встал комок. Я сглотнула, чувствуя, как мелко дрожат коленки, задумалась и неожиданно для самой себя проговорила:
– К тебе я не поеду. К тебе на пятый топать, а лифта нет, сам говорил. У меня колени через месяц отвалятся. А у меня второй этаж… – я снова сглотнула. – Давай ты ко мне.
Сказано – сделано. На этой неделе Николай переехал ко мне.
Ленка моя сначала, конечно, губы поджала, когда увидела в тесной прихожей чужие мужские ботинки сорок четвертого размера. Но когда Коля за два выходных дня перечинил все, что только можно, успокоилась.
– Он надежный мужик, – охарактеризовала она Колю.
– Вот и славно, – подумала я.
Как-то за завтраком он негромко заметил:
– Знаешь, Тома… Если бы у меня тогда талончик к доктору на другое время был… Мы бы с тобой и не встретились. Да?
Эта же мысль приходила в голову и мне. Если бы, если бы…
– А кто знает, – улыбнулась я, – может, в очереди тогда сидела бы молодая да красивая, а?
– Да ну тебя, – проворчал он.
А я снова задумалась. То, что мы с Колей встретились – это случайность или все -таки судьба?
