Забирай дом. Только верни мне пять лет», — сказала сестра. А потом я открыла мамину морозилку
Оля бросила ключи на стол так, что один попал в чашку.
Чашка треснула.
Мы обе посмотрели на неё. Мамина любимая, с лимоном на боку. Она запрещала её выбрасывать даже после того, как откололась ручка.
— Ты чего? — спросила я.
— Ничего, Ира. Забирай дом. Только верни мне пять лет.
За окном цвела вишня. Месяц назад мы похоронили маму, а сегодня приехали разбирать вещи.
Я думала, мы начнём со шкафа.
Оказалось — друг с друга.
— Я не просила весь дом. Я сказала, что нужно решить, что с ним делать.
— Вот и решай.
Оля стояла в дверях в растянутой футболке. На шее — тонкая цепочка, которую я ей подарила лет десять назад.
Я вдруг заметила, как сильно она постарела.
Мне пятьдесят два, ей сорок восемь. Но сейчас младшая сестра выглядела старше меня.
После маминого падения Оля переехала к ней.
«На пару недель», — говорила она.
Потом мама начала путаться в лекарствах, забывать воду на плите. Одну её больше не оставляли.
Я жила в Днепре. Работа, муж, сын заканчивал школу. Приезжала раз в месяц, привозила продукты, переводила деньги.
Оля жила рядом. У неё не было детей и мужа.
Мне казалось, так получилось естественно.
Она ближе. Ей проще.
Когда сестра звонила и говорила, что устала, я отвечала:
— Держись. Что поделаешь, мама же.
И она держалась.
А я после разговора шла спать.
— Ты мне сейчас счёт выставляешь? — спросила я.
Оля тихо засмеялась.
— Если бы я умела выставлять счета, у меня хотя бы зуб был.
— Какой зуб?
Она показала сбоку.
— Этот. Я четыре раза переносила запись. Потом он разболелся, пришлось удалить.
— Ты могла сказать!
— Говорила. Ты ответила, что у вас выпускной и никак не вырваться.
Я вспомнила.
Не зуб. Выпускной.
Как выбирали сыну костюм, как я нервничала из-за ресторана. Оля тогда что-то просила, но мне казалось, на следующей неделе мы всё решим.
— Можно было нанять человека.
— Можно. Особенно когда ты предлагаешь это по телефону и кладёшь трубку.
Мне стало жарко.
— Деньги я присылала.
— Да. За деньги спасибо.
Она сказала это без насмешки. От этого было хуже.
— Я не говорю, что ты ничего не делала. Но когда мама трижды за ночь звала, вставала я. Когда она не узнавала меня — тоже я. А ты приезжала, она собиралась с силами, мы пили чай, и ты говорила: «Да она у нас бодрячком».
Я села.
В последнее время мама действительно оживлялась при мне. Спрашивала про внука, просила показать фотографии.
Я считала, что Оля преувеличивает.
Сестра взяла куртку.
— Мне надо выйти.
— Куда?
— Не знаю. Просто выйти и не думать, успею ли обратно за двадцать минут.
Дверь закрылась.
Я осталась на кухне. Посидела, потом решила хотя бы разморозить холодильник. Оля ещё утром говорила, что продукты нужно разобрать.
В морозилке стояли одинаковые контейнеры.
«Котлеты».
«Бульон».
«Сырники».
На каждом — дата, написанная синим маркером.
Под ними лежала пачка пломбира. Мамина любимая.
Я достала её и увидела на крышке маленькую бумажку:
«Олино. Не отдавать».
Почему-то именно от этой записки у меня защипало глаза.
Оля любила пломбир с детства. Мама покупала нам один на двоих, разрезала ножом вместе с вафельным стаканчиком. Я всегда выбирала половинку побольше, а сестра долго вылизывала свою, чтобы растянуть удовольствие.
Теперь в целом доме у Оли была подписанная коробочка.
Я открыла холодильник.
На дверце висело расписание: таблетки, еда, перевязка, звонок врачу. Рядом — телефоны и листок с заголовком «Когда приедет Ира».
Внизу список:
Парикмахерская.
Зуб.
Банк.
Просто пройтись.
Первые два пункта были зачёркнуты. Потом написаны снова.
Я провела пальцем по последней строчке.
Просто пройтись.
Оля вернулась через час.
Я сидела за столом. Передо мной таял пломбир.
— Это мой, — автоматически сказала она.
— Я знаю.
Сестра посмотрела на ложки.
— Чего ты?
— Садись, пока совсем не растаял.
Она села.
Я хотела сказать, что не понимала. Но это было бы не совсем правдой.
Понимала достаточно, чтобы лишний раз не спрашивать, как проходит её день. Боялась услышать просьбу, на которую придётся отвечать.
— Я привыкла, что ты справляешься, — сказала я.
— Я сама привыкла.
Оля взяла ложку, но есть не стала.
— Знаешь, что страшно? Я по маме скучаю. А утром просыпаюсь и радуюсь, что можно ещё полежать. Потом ненавижу себя за это.
Я пересела к ней.
Она заплакала сразу, будто только и ждала, когда кто-нибудь окажется достаточно близко.
Я не сказала: «Не плачь».
Сидела и держала её. Пломбир растёкся по дну коробки.
Дом мы в тот день не обсуждали.
Через неделю встретились снова. Я привезла записи: расходы, возможные варианты, свои предложения. Но сначала спросила:
— Ты сама здесь жить хочешь?
Оля оглянулась.
— Пока не знаю. Иногда кажется, что хочу сбежать. Иногда — что выйду за калитку и маму второй раз оставлю.
— Тогда пока ничего не продаём.
Это не возвращало ей пять лет.
Я вообще больше не обещала вернуть то, чего вернуть нельзя.
Зато перестала говорить: «Обращайся, если что». Звонила сама, предлагала конкретное. Иногда Оля соглашалась, иногда отказывалась. Я училась не обижаться на её резкость.
Однажды она прислала фотографию из парикмахерской.
Волосы до подбородка, непривычно открытая шея.
«Как тебе?»
Я написала: «Красивая».
Потом добавила: «На выходные приедешь? Просто в гости».
Ответ пришёл вечером:
«Приеду. Только не придумай мне никакой полезной работы».
Я засмеялась.
В субботу купила два пломбира.
Целых.
Как вы считаете, достаточно ли помогать деньгами, если весь ежедневный уход за пожилыми родителями остаётся на одном из детей?
