Соседка каждое утро двигала мой стул на общей террасе. Однажды я встала в пять утра, чтобы поймать её за руку

Соседка каждое утро двигала мой стул на общей террасе. Однажды я встала в пять утра, чтобы поймать её за руку

Стул снова стоял у стены.

Мой складной, с зелёной спинкой.

Вечером я оставила его возле перил, чтобы утром пить кофе и смотреть на море. А теперь перед ним высилась колонна.

Море она закрывала прекрасно.

— Ну сколько можно, — сказала я.

Из соседнего номера донёсся кашель.

Разумеется.

Кто ещё?

В нашем маленьком гостевом доме оставались только я, женщина из седьмого номера и пожилая пара этажом ниже.

Пара по лестнице почти не поднималась.

А соседка поднималась. Причём вечно недовольная.

— Дверью не хлопайте.

— Полотенце капает.

— После десяти потише бы.

В шестьдесят лет я впервые приехала отдыхать одна.

И сразу получила бесплатную свекровь.

—

Первые два дня я старалась быть вежливой.

Здоровалась.

Придерживала дверь.

Предложила персик.

— Не надо, — ответила соседка так, будто я пыталась вручить ей неоплаченную квитанцию.

Звали её Зинаида.

Я узнала от хозяйки.

— Она давно у вас?

— Вторую неделю.

— А можно ей сказать, чтобы мой стул не трогала?

Хозяйка удивилась.

— Зинаида Марковна двигает?

— Кто-то двигает.

— Спрошу.

Но на следующее утро стул снова оказался возле стены.

Я переставила его обратно, села и демонстративно застучала ложкой в чашке.

Из седьмого номера никто не вышел.

Победа почему-то удовольствия не принесла.

—

Вечером я решила проверить.

Поставила стул точно напротив моря. Одну ножку совместила с трещиной в плитке.

Сфотографировала.

Потом завела будильник на пять.

Мне было немного стыдно.

Приехала на море, заплатила за отдых, а теперь собираюсь караулить собственный стул.

Но обида уже требовала расследования.

В пять десять в коридоре скрипнула дверь.

Я осторожно выглянула.

Зинаида вышла в халате, опираясь ладонью на стену.

Подошла к моему стулу.

И отодвинула его.

— Доброе утро, — сказала я.

Она вздрогнула.

Я стояла в дверях, очень довольная тем, что наконец оказалась права.

— Можно узнать, чем вам мешает мой стул?

Зинаида посмотрела на меня.

Потом на узкий проход между стулом и перилами.

— Пройти мешает.

— Здесь достаточно места.

— Вам достаточно.

Она повернулась боком и осторожно прошла к лестнице.

Только сейчас я заметила трость, которую она держала в другой руке.

—

Мне стало неловко.

Но не настолько, чтобы сразу отступить.

— Вы могли попросить.

— Могла.

— Я бы подвинула.

Зинаида посмотрела на меня усталыми глазами.

— Хорошо. Прошу. Не ставьте посреди прохода.

И начала спускаться.

По одной ступеньке.

Я осталась стоять возле своей маленькой победы.

—

На завтрак спустилась позже.

Зинаида сидела одна возле окна.

На столе перед ней остывала каша.

Я взяла поднос и села через два столика. Потом встала, подошла.

— Простите за утро.

Она подняла глаза.

— Я тоже могла сказать сразу.

На этом разговор мог закончиться.

Но я спросила:

— Вы на море так рано ходите?

— Да.

— Купаетесь?

— Пока нет.

Зинаида взяла ложку, потом положила обратно.

— До воды дохожу.

Я кивнула.

Очень хотелось узнать почему.

На этот раз промолчала.

—

Следующим утром я проснулась без будильника.

За стеной было тихо.

Вышла на террасу. Стул стоял там, где я оставила его вечером: немного сбоку, чтобы оставался широкий проход.

Внизу, у дорожки, сидела Зинаида.

Я спустилась с двумя чашками кофе.

— Вам с сахаром?

— Без.

Она взяла чашку и согрела о неё ладони.

Море было совсем спокойное.

Мы молчали.

Потом Зинаида сказала:

— Я семь лет сюда собиралась.

Я повернулась к ней.

— Почему не приезжали?

— Муж болел. Потом умер. Потом сама всё откладывала.

Она посмотрела на воду.

— Думала, приеду — и сразу хорошо станет. А приехала, и он здесь ещё сильнее вспоминается.

Мне стало понятно, почему мой персик не исправил ей настроение.

И почему любое хлопанье дверью могло оказаться последней каплей.

Но это не означало, что я обязана ходить на цыпочках весь отпуск.

Мы просто обе оказались людьми, а не персонажами, которых успели придумать друг о друге.

—

— Я после развода, — сказала я.

Зинаида кивнула.

— Давно?

— Восемь месяцев.

— И как?

— Купила новый купальник. Пока только сушу его на балконе.

Она неожиданно улыбнулась.

— Красный?

— Он.

— Красивый.

Я рассмеялась.

— А я думала, вы только капли с него замечаете.

Зинаида опустила глаза.

— И капли тоже.

Мы обе засмеялись.

В первый раз.

—

Через день она попросила:

— Вы утром со мной до воды не пройдёте?

— Пройду.

Я не стала хватать её под руку без спроса.

Мы шли медленно.

У мокрого песка Зинаида остановилась. Сняла сандалии, убрала их в пакет.

Волна подползла к пальцам.

Она закрыла глаза.

Я стояла рядом и смотрела на чайку, которая делала вид, что не интересуется нашим пакетом.

Зинаида заплакала.

Тихо, без попытки отвернуться.

Я не говорила, что всё будет хорошо.

Не знала.

Просто оставалась рядом, пока она не вытерла лицо и не сказала:

— Ну вот. Дошла.

—

Мы не стали неразлучными подругами.

Она любила тишину.

Я — музыку и долгие разговоры.

Однажды она снова попросила прикрывать дверь потише. Я снова раздражённо вздохнула.

Но теперь могла ответить:

— Постараюсь. А вы, пожалуйста, если что-то мешает, говорите мне, не копите.

Она кивнула.

Вечером я наконец искупалась.

В красном купальнике.

Вернулась мокрая, счастливая, с песком на ногах.

Зинаида сидела на террасе.

— Ну как?

— Холодно сначала. Потом хорошо.

— Значит, завтра попробую.

—

В день моего отъезда она вышла проводить.

Протянула маленький пакет.

Внутри лежали два персика.

— На дорогу.

Я улыбнулась.

— Не надо.

Она уже начала убирать руку, но я рассмеялась:

— Шучу. Давайте.

Мы обнялись неловко, осторожно.

В машине я посмотрела на террасу.

Мой стул оставался у стены — я подарила его хозяйке.

Зинаида подошла, раскрыла и поставила немного наискосок.

Так, чтобы было видно море.

И чтобы можно было пройти.

А у вас бывало, что человек, которого вы сначала считали неприятным, оказывался совсем другим, когда вы узнавали, что с ним происходит?