— На троих накрывайте, — сказал отец.
Ольга замерла с половником. За столом сидели двое: она и он. Третьего человека в этом доме не было уже восемь месяцев.
— Пап, — осторожно начала она, — ты опять?
— Что опять? Тарелку дай. Глубокую, с синей полоской.
Из такой ела её мама.
Ольга поставила кастрюлю на подставку. Утром она ехала к отцу с твёрдым намерением поговорить о переезде. Даже освободила дома комнату, где прежде хранились сушилка, коробки от обуви и велотренажёр, на котором все сушили полотенца.
Теперь разговор становился ещё необходимее.
Отец жил один. Вставал затемно, зачем-то надевал выглаженную рубашку и шёл в мастерскую за домом. Ремонтировал чужие стулья. Иногда приносил оттуда табуретку, ставил возле печи и долго смотрел, будто ждал, когда она сама объяснит, зачем её починили.
По телефону отвечал одинаково:
— Всё нормально. Картошку ел.
Какую картошку, когда ел и с чем — выяснить было невозможно.
Ольга приезжала по субботам. Мыла холодильник, выбрасывала засохший хлеб, ругалась на батарею с тремя носками и оставляла контейнеры с едой. Отец провожал её до калитки и говорил:
— Ты в следующий раз просто приезжай. Без этой своей проверки.
Она обижалась. Потом ехала домой и уже на повороте начинала беспокоиться снова.
А сегодня — третья тарелка.
— Папа, ты понимаешь, что мама не придёт?
Он поднял голову. Посмотрел так, что Ольга пожалела о своей поспешности.
— Понимаю.
Тишину разрезал звонок у двери. Отец встал быстрее, чем обычно, пригладил рубашку на животе.
На пороге стоял мальчишка лет двенадцати. В руках он держал деревянный ящик, из которого торчала кривая ручка молотка.
— Я петлю принёс. Только она, кажется, окончательно умерла.
— Железо не умирает. Оно изнашивается, — ответил отец. — Руки мой. Обедать будем.
Мальчик увидел Ольгу и попятился.
— Я потом зайду.
— Потом суп остынет. Это дочь моя. Ольга. А это Денис, — представил отец так, будто никаких объяснений больше не требовалось.
Денис вымыл руки, аккуратно вытер их о край своего свитера и сел на самый краешек стула.
Ольга молча достала тарелку с синей полоской.
Он ел осторожно. Не хлебал, не стучал ложкой. Хлеб взял только после того, как отец подвинул корзинку. Последнюю ложку супа оставил на дне.
— Невкусно? — спросила Ольга.
— Вкусно.
— Тогда почему не доедаешь?
Мальчик опустил глаза.
Отец кашлянул.
— Мы тут не на экзамене. Закончил — отнеси тарелку. Потом петлю посмотрим.
Когда дверь мастерской закрылась, Ольга вышла во двор. У соседской калитки возилась с рассадой Инна.
— Что за мальчик к папе ходит?
Инна выпрямилась, придерживая поясницу.
— Из последнего дома. Мама в прачечной работает. Хорошая женщина, только замотанная. Он после школы сперва сестру из группы забирает, потом уроки, потом сюда.
— Давно?
— С зимы. Твой отец им дверь поправил. Денис за ним увязался. Теперь у них предприятие.
— Какое предприятие?
— Скамейку для двора делают. Два месяца уже. Очень серьёзный заказ. Сидеть будет весь переулок.
Ольга посмотрела на мастерскую. За мутным стеклом двигались две головы: седая и тёмная. Отец что-то показывал руками. Мальчик спорил.
С ней отец давно так не разговаривал.
Она почувствовала нелепую обиду. Возит продукты, договаривается с врачами, звонит каждый вечер. А о человеке, который обедает из маминой тарелки, узнаёт случайно.
Когда Денис ушёл, Ольга закрыла кухонную дверь.
— Почему ты мне не сказал?
— А ты спрашивала?
— Я каждый день спрашиваю, как ты!
— Ты спрашиваешь, пил ли я таблетки. И сколько у меня давление.
— Потому что волнуюсь!
— Знаю.
Отец сел. На рукаве его рубашки висела тонкая стружка. Ольга потянулась снять её, но он сам смахнул на пол.
— Мамину тарелку зачем ему даёшь?
Он долго молчал.
— А кому её давать, Оля?
Вопрос прозвучал без раздражения. Оттого отвечать было особенно трудно.
— Я думала… сохранить.
— Она двадцать лет из неё ела. Потом мыла. Потом опять ела. Мама твоя любила, когда за столом люди. А не когда посуда целая.
Ольга отвернулась к окну.
Через неделю она приехала в четверг, без предупреждения. Везла купленную отцу куртку. Его старая протёрлась на локтях, и Ольга решила, что хотя бы это можно сделать без обсуждения.
В доме пахло подгоревшим луком.
Денис стоял у плиты. Отец сидел рядом, вытянув ногу на стул. Возле тапка лежал пакет замороженной фасоли.
— Что случилось?
— Подвернул, — сказал отец.
— Когда?
— Вчера.
— Почему не позвонил?
— До травматолога доехали. Денис маму позвал, она нас отвезла. Снимок сделали. Ничего не сломано.
Ольга поставила сумку на пол слишком резко.
— Чужие люди должны тобой заниматься, а дочь не знает!
Мальчик выключил плиту.
— Я, наверное, пойду.
— Останься, — сказал отец. — Лук твой ещё можно спасти.
Но Денис уже натягивал куртку. Красный, с опущенной головой. Ольга услышала, как щёлкнула калитка, и поняла, что сказала не то.
Отец снял фасоль с ноги.
— Ты его чужим назвала. При нём.
— Я не в этом смысле.
— А он в этом услышал.
Ольга села напротив.
— Пап, я просто боюсь. Что однажды позвоню, а ты не ответишь. Что упадёшь здесь. Что тебе плохо, а ты скрываешь.
— Мне бывает плохо, — сказал он. — Особенно вечером. Я всё ещё иногда хочу ей рассказать какую-нибудь ерунду. Поворачиваюсь — и вспоминаю. Но от переезда это не исчезнет.
Ольга молчала.
— Денис дверь открывает и спрашивает, какой шуруп нужен. Представляешь? Ему нужен мой ответ. Не подтверждение, что я живой. А ответ.
На столе стояли две кружки. В одной плавала щепка. Видимо, пили чай прямо в мастерской.
— Мне ты тоже нужен, — тихо сказала Ольга.
— Тогда иногда спрашивай у меня что-нибудь труднее, чем давление.
Денис не пришёл ни в пятницу, ни в субботу.
Отец делал вид, что занят. Перекладывал инструменты, возился с радио, которое и без того работало. В воскресенье Ольга пошла к последнему дому.
Открыла маленькая девочка с нарисованными на ладони часами.
— Вам мама или Денис?
— Денис.
Он вышел в коридор, держа учебник.
— Я про чужих глупость сказала, — начала Ольга. — Мне было страшно за папу. А получилось, что обидела тебя. Прости.
Денис посмотрел на неё внимательно, будто проверял крепость плохо склеенного стула.
— Он сам до машины дошёл. Я только под руку держал.
— Знаю. Спасибо тебе.
— Я у него не за супом. Если вы подумали.
— Теперь знаю и это.
Из кухни вышла его мать. На пальцах белели трещинки.
— Он с той зимы изменился, — сказала она. — Раньше всё «не умею». А теперь тумбочку собрал. Сам. Мне даже отвёртку держать не разрешил.
Денис смутился.
— Там инструкция была.
— Инструкция и раньше была, — ответила мать.
Ольга позвала их на воскресный обед. Всех троих. Денис сперва посмотрел на маму, потом спросил:
— А петлю доделать можно будет?
— Думаю, без тебя её никто не трогал.
Так и оказалось.
Весной скамейку наконец вынесли к калитке. Получилась тяжёлая, крепкая, чуть выше, чем требовалось. Отец объяснил, что пожилым удобнее вставать. Денис утверждал, что именно так они и рассчитывали с самого начала.
Ольга принесла краску. Ей дали кисть и велели не торопиться.
— Ты по волокну веди, — говорил отец. — Вот так. Не вози туда-сюда.
Она слушалась. На джинсы капнуло зелёным. Денис подал тряпку с таким видом, будто ожидал этого с первой минуты.
Потом пили чай во дворе. Младшая Денисова сестра рисовала на обрезке доски солнце. Её мать рассказывала, как в прачечную принесли куртку с живой улиткой в кармане. Отец смеялся, держась за живот.
Ольга поймала себя на том, что впервые за много месяцев не следит, сколько он съел.
Перед отъездом она заглянула на кухню. В сушилке стояла тарелка с синей полоской. Целая. Чистая. Обычная.
— Пап, — позвала она, — у меня дома дверца шкафа перекосилась. Посмотришь на неделе?
Отец появился в дверях.
— Фотографию петли пришли. Инструмент подберу.
— И оставайся поужинать.
— Посмотрим, — деловито ответил он. — У нас в среду ещё работа.
Ольга улыбнулась и вышла к машине.
За спиной он уже спрашивал Дениса, куда тот положил рулетку. Мальчик отвечал, что на место. Отец возражал, что на месте её нет.
Дом снова звучал.
