Мы вошли, сняли в прихожей обувь, и я поставила на кухонный стол пакет с мандаринами. Только потом поняла, что пальцы занемели от ручек сумок. Татьяна Марковна тут же подхватила пакет, переложила фрукты в большую миску и кивнула в сторону коридора.
– Катя, Максим будет в гостевой, там диван разложен. А ты, если что, на раскладушке в общей комнате устроишься.
Я ещё держала сумку с вещами и не сразу поняла, о чём она. В гостевой – то есть в комнате, где мы всегда спали вдвоём, когда приезжали. А я – на раскладушке. В общей. Где телевизор, где проход из кухни, где Арсений Маркович утром включает новости и гремит кружкой по столу.
– Почему я на раскладушке? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Татьяна Марковна вытерла руки полотенцем и посмотрела на меня с недоумением.
– Места мало. В гостевой диван один. Максиму надо выспаться, он за рулём обратно поедет. А ты несколько дней потерпишь.
Максим в это время заносил в прихожую коробку с продуктами. Он поставил её на пол, выпрямился и сказал спокойно, даже слишком спокойно:
– Мама права. Катя, не начинай. Мы в гостях, здесь не требуют особых условий.
Мне это не понравилось, но при его матери я отвечать не стала. Сняла куртку, повесила на крючок и прошла в комнату, которую здесь называли гостевой. Там стоял тот самый диван, на котором мы спали раньше. Он был разложен, застелен чистым бельём. На подушке лежало сложенное полотенце. Всё как обычно. Только теперь это было не наше место, а место Максима.
Я села на край дивана и уставилась на стену. За стеной Татьяна Марковна что-то говорила сыну, но слов было не разобрать. Я не прислушивалась. Мне было обидно не из-за раскладушки как таковой. Я и на полу спала, когда ездила к родне. Мне было обидно, что со мной не спросили и решили за меня. Чуть позже, когда Максим занёс сумки в комнату и прикрыл дверь, он сказал:
– Ты не заслужила отдельную комнату в доме моих родителей. Это их дом. Они решают, кого куда класть.
– Я не прошу отдельную комнату. Я прошу спать с тобой. Мы муж и жена.
– Катя, ну что ты как маленькая. Несколько ночей. Неужели нельзя потерпеть?
– Можно. Только почему терпеть должна я, а не ты?
Он сел на стул у окна и стал похож на подростка, которого заставили объяснять, почему он пришёл домой позже, чем обещал. Я знала этот взгляд. Так он смотрел, когда ему было стыдно, но признать это он не мог.
– Я не хочу ругаться с матерью перед Новым годом, – сказал он. – Она весь декабрь готовилась. Ждала нас. И вот я приезжаю и начинаю указывать, где кому спать? Это некрасиво.
– А то, что я буду спать в проходной комнате, где утром ходит твой отец, – это красиво?
– Отец рано встаёт. Он тихо.
– Максим, дело не в том, тихо он встаёт или нет. Ты даже не спросил меня. Просто согласился. Меня здесь как нет.
Он промолчал. За окном было уже темно, хотя день был не такой уж поздний. Зимой темнеет рано. Я видела, как во дворе кто-то чистил дорожку, и лопата скребла по асфальту. Звук был обычный, бытовой, и почему-то именно от него мне стало совсем тяжело.
– Я пойду помогу с ужином, – сказала я и встала.
На кухне Татьяна Марковна готовила ужин. Арсений Маркович сидел в общей комнате и смотрел новости. Я взяла нож и стала чистить морковь. Мы работали молча.
– Ты не обижайся, Катя, – заговорила она первой. – Я не со зла. У нас правда тесно. Гостевая – это комната Максима, он там вырос. Я её так и называю по привычке. А раскладушка хорошая, новая. Я её специально для гостей купила.
– Татьяна Марковна, я не гость. Я жена вашего сына.
Она положила нож и повернулась ко мне. Лицо у неё было усталое, без злости. Я увидела, что она тоже нервничает. Может, даже больше меня. Она спрятала руки в карманы фартука.
– Вот именно, что жена. Поэтому и прошу тебя понять. У нас не дворец. Я не могу поставить вторую кровать в комнату, где и так шкаф и диван. И я не хочу, чтобы Максим спал на раскладушке. Он весь год работает, ему надо отдохнуть.
– А мне не надо?
– Тебе тоже надо. Но ты же можешь уступить. Женщина всегда уступает, если в доме мир дороже.
Я хотела сказать, что не всегда. Что иногда мир дороже как раз тогда, когда никто не делает вид, что тебя нет. Но не сказала. Я понимала, что она говорит не от злости, а от своей привычки. У неё, наверное, всю жизнь было так: мужу лучшее, сыну лучшее, гостям лучшее, а она – как получится. И она искренне не понимала, почему я не хочу так же.
– Хорошо, – сказала я. – Я посплю на раскладушке. Только одну ночь. Завтра мы решим.
Татьяна Марковна кивнула и снова взялась за нож. Я дочистила морковь и пошла в общую комнату. Арсений Маркович сидел на небольшом диване, который здесь не раскладывали. Он подвинулся, освобождая мне место.
– Садись, Катя, – сказал он. – Что нового на работе?
Я работаю в социальной службе, веду приём по документам и выплатам. Работы всегда много, но рассказывать про неё за столом я не люблю. Сказала, что всё нормально, что до праздников много обращений. Он покивал и снова уставился в телевизор. Вскоре пришёл Максим. Он сел в кресло и стал смотреть в телефон, хотя обычно за столом телефон не достаёт.
Ужинали поздно. Татьяна Марковна разлила чай. Новый год был ещё через день, но она уже накрывала по-праздничному, с красивой скатертью. Я сидела с краю, рядом с Арсением Марковичем. Максим сидел напротив. Он пару раз посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но молчал.
После ужина я пошла в общую комнату и стала разбирать раскладушку. Она действительно была новая, с жёсткой сеткой и тонким матрасом. Я поставила её у стены, чтобы не мешать проходу. Татьяна Марковна принесла подушку и одеяло.
– Вот, – сказала она. – Если холодно, в шкафу есть ещё плед.
– Спасибо.
Она постояла немного и добавила:
– Ты на Максима не сердись. Он между нами, как между двух огней. Ему тяжело.
– Я знаю.
– Ничего ты не знаешь. Он с детства такой. Если мать сказала, он сделает, но потом полночи будет думать, правильно ли. А сказать поперёк – не может. Я его так воспитала. Может, зря.
Она ушла, а я осталась стоять у раскладушки. В комнате пахло мандаринами и бумагой от подарочных пакетов. Я не люблю, когда пахнет праздником, а на душе нет. Я легла и накрылась одеялом. Сетка продавилась подо мной, и я почувствовала каждую перекладину. В общей комнате было тихо, только из кухни доносилось, как Татьяна Марковна моет посуду.
Через полчаса вышел Максим. Он остановился в дверях и посмотрел на меня.
– Ты правда легла?
– А что, надо было сначала разрешение спросить?
Он подошёл и присел на край раскладушки. Она скрипнула. Он сразу встал.
– Катя, я не хотел тебя обидеть. Я просто не знал, как сказать матери, что мы хотим спать вместе. У неё же всё расписано. Она весь день эту раскладушку доставала.
– Максим, ты взрослый мужчина. Ты можешь сказать матери: мы с женой спим в одной комнате. Всё. Одно предложение.
– А если она обидится?
– Тогда она обидится. Это её выбор. А ты сделал свой – согласился, что я не заслужила.
– Я не так сказал.
– Ты сказал именно так. Я слышала.
Он сел на пол рядом с раскладушкой. В свете настольной лампы было видно, что он действительно расстроен. Но мне от этого легче не становилось. Я знала, что он сейчас скажет что-то про то, что родители не молодеют, что надо беречь их покой. И он сказал.
– Они не молодеют. Отец стал хуже слышать. Мать устаёт быстрее. Я не хочу, чтобы из-за нас у них была ссора.
– Из-за нас? Ссора будет из-за того, что жена спит с мужем? Или из-за того, что я не согласилась спать в проходной комнате?
Он молчал. Я видела, что он ищет слова, которые устроят всех. Так он всегда делал: пытался найти решение, при котором никто не останется в обиде. Но иногда такое решение невозможно. Иногда надо выбрать.
– Давай так, – сказал он наконец. – Завтра я сам поговорю с матерью. Попрошу, чтобы она постелила тебе в гостевой, а я на раскладушке.
– А тебе не будет обидно?
– Мне будет неудобно. Но это же не навсегда.
Я хотела согласиться. Правда хотела. Но не смогла. Если он сам предложит матери такое, она согласится, но будет весь день ходить обиженная. И виновата в этом буду я. Потому что это я не захотела спать на раскладушке. Потому что это я ‘не умею уступать’. Я уже знала, как это будет. Татьяна Марковна ничего не скажет прямо, но будет вздыхать на кухне и говорить о том, как раньше женщины были скромнее.
– Не надо, – сказала я. – Я сама решу.
– Как ты решишь?
– Пока не знаю.
Он посмотрел на меня с тревогой. Я редко говорю ‘не знаю’. Я вообще не люблю неопределённость. На работе у меня всё разложено по папкам, в доме – по полкам. Но здесь, в этом доме, я не могла разложить по полкам даже собственный сон.
Утром я проснулась от того, что Арсений Маркович ходил по комнате. Он не гремел, но полы здесь скрипели. Я открыла глаза и увидела, что он стоит у окна. Услышав, что я встаю, он обернулся.
– Ты рано, Катя. Спи ещё.
– Я выспалась.
Это было неправдой, но какая разница. Я сложила раскладушку и унесла её в кладовку. В кухне уже работала Татьяна Марковна. Она пекла пирог. Я налила себе воды, отпила и села на табурет.
– Ты чего вскочила? – спросила она.
– Не спится.
– Это из-за раскладушки?
Я посмотрела на неё. Мне показалось, что она правда хочет понять.
– Татьяна Марковна, я не про раскладушку. Я про то, что вы решили за меня. И Максим согласился. Со мной поступили, как с сумкой, которую можно поставить в угол.
Она перестала мешать ложкой. Смотрела на меня и молчала. Потом сказала:
– Я не хотела тебя унизить. Я просто подумала, что так удобнее всем.
– Всем – это кому?
– Ну, Максиму. Нам с отцом. Гостям, если придут.
– А я?
– Ты же своя. Свои терпят.
Я не стала с ней спорить. Я уже поняла, что мы говорим на разных языках. Для неё ‘своя’ означало ‘та, которая потерпит’. Для меня ‘своя’ означало ‘та, которую не отодвигают на край’. Может, мы обе были правы по-своему, только легче мне не было.
Максим проснулся позже. Он вышел на кухню сонный, с помятым лицом. Увидел нас с матерью и сразу напрягся.
– Что вы тут? – спросил он.
– Пирог печём, – ответила Татьяна Марковна. – Садись завтракать.
Он сел, но не притронулся к еде. Я видела, как он смотрит то на меня, то на мать. Он ждал, что кто-то скажет что-то важное. Но никто не говорил. Я решила не начинать разговор при всех. Я вообще решила, что больше не буду просить. Я просто поступлю так, как считаю нужным.
После завтрака я вышла в прихожую, нашла на телефоне небольшую гостиницу недалеко от их дома и позвонила уточнить, есть ли номер на одну ночь. Мне сказали, что есть. Из кухни вышел Максим.
– Ты куда звонишь?
– В гостиницу. Я не буду больше спать в общей комнате.
– Катя, ты серьёзно? Мы же приехали к родителям на Новый год. Ты хочешь уйти в гостиницу?
– Я хочу спать в комнате, где меня не будут утром обходить, как мебель.
– Это вызов. Ты понимаешь, что это вызов?
– Нет, это не вызов. Это моё решение.
Он прислонился к стене и закрыл глаза. Я видела, что он устал. Не только от этого разговора, а вообще. От работы, от нас, от того, что он не умеет быть твёрдым с матерью, но не хочет это признать. Мне стало его жалко, но уступать из жалости я не хотела. Если я уступлю сейчас, то в следующий раз он снова решит, что со мной можно договориться. А я не хотела быть той, с кем всегда можно договориться, потому что она потерпит.
– Максим, – сказала я, – я не прошу тебя выбирать между мной и матерью. Я прошу тебя быть мужем. Это не одно и то же.
Он открыл глаза и посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:
– Хорошо. Я пойду скажу матери, что мы уезжаем. Ненадолго. Домой. А на Новый год приедем днём, на обед. Если она захочет.
Я не ожидала такого. Я думала, он будет уговаривать меня остаться. Но он пошёл на кухню. Я слышала, как он говорит с матерью. Он говорил негромко, но я разобрала слова: ‘мы поедем’, ‘так будет лучше’, ‘нет, не из-за тебя’. Татьяна Марковна сначала возражала. Потом замолчала. Потом сказала:
– Как хочешь.
И всё. Ни слёз, ни криков. Просто ‘как хочешь’. Это было хуже криков. Я поняла, что она обиделась. Но я не могла остаться только для того, чтобы она не обиделась.
Мы собрали вещи. Арсений Маркович вышел в прихожую и спросил, что случилось. Максим сказал, что у нас дела. Отец посмотрел на меня, потом на сына, но ничего не сказал. Он сходил на кухню и вернулся с пакетом мандаринов.
– Возьмите, – сказал он. – В дорогу.
Я взяла. Мне стало неловко. Я не хотела, чтобы он думал, что я устроила ссору. Но я не знала, как объяснить. Я просто сказала:
– Спасибо, Арсений Маркович. Мы приедем.
Он кивнул. Татьяна Марковна вышла нас проводить. Она стояла на пороге и смотрела, как мы одеваемся. Я видела, что она хочет что-то сказать, но не говорит. Я тоже не знала, что сказать. Мы попрощались, и я вышла первой.
В машине мы ехали молча. Максим не включал музыку. За окном тянулись заснеженные улицы, украшенные гирляндами. Я смотрела на них и думала, что праздник – это когда тебя действительно ждут. Здесь меня не ждали. Терпели. И путать это я не хотела.
Дома мы сняли обувь, разобрали вещи. Максим снял куртку и сел на диван. Я поставила чайник. Когда он вскипел, я заварила чай. Мы пили чай на кухне, и это был первый раз за два дня, когда мы остались просто вдвоём.
– Ты знаешь, что меня задело? – спросила я. – Не раскладушка. Ты сказал, что я не заслужила. Получается, место в твоей жизни надо заслуживать? Я пришла в чужой дом и прошу милостыню – так это звучало.
– Я не думал, что это так прозвучит.
– А как ты думал?
– Я думал, что если начну спорить, получится ссора. А если ссора, мать потом неделю будет плакать. И я не смогу этого вынести.
– А то, что я не могу вынести, ты не подумал?
Он отставил чашку. Впервые за долгое время он смотрел мне прямо в глаза.
– Я привык, что ты сильная. Ты сама всё решаешь. Не жалуешься. Я думал, ты поймёшь.
– Я не сильная. Я просто не люблю ссориться. Но это не значит, что я не чувствую.
Он опустил голову. Мы сидели на кухне, и было слышно, как работает холодильник. Обычный звук. Домашний. Я поняла, что мы оба хороши: он привык уступать матери, а я – молчать, пока совсем не припрёт. Может, поэтому мы и оказались в этой ситуации. Не только из-за раскладушки. Из-за того, что каждый из нас молчал о своём.
Вечером позвонила Татьяна Марковна. Максим взял телефон и вышел в комнату. Я не слушала. Потом он вернулся и сказал:
– Мама спросила, приедем ли мы завтра. Я сказал, что приедем. Но ночевать будем дома.
– А она что?
– Сказала: ‘Ну и правильно, чего вам тут тесниться’. Представляешь? Так говорят, когда хотят показать, что сами всё решили.
Я усмехнулась. Не потому, что было смешно. Просто я уже поняла, что Татьяна Марковна не изменится. Она будет и дальше считать, что женщина должна уступать. И Максим не изменится за один день. Но, может, он хотя бы перестанет делать вид, что это нормально. Может, хотя бы начнёт говорить мне о том, что ему тяжело, а не молчать и надеяться, что я сама догадаюсь.
На следующий день мы поехали к его родителям на обед. Татьяна Марковна встретила нас как ни в чём не бывало. На столе был праздничный обед. Она спросила, как мы доехали, и больше не поднимала тему сна. Арсений Маркович включил новости, Максим помогал накрывать на стол. Я сидела рядом и понимала, что этот Новый год мы всё равно встретили не так, как планировали. Не в общей комнате с раскладушкой. Но и не в гостевой. Мы встретили его дома, вдвоём. И я не знала, хорошо это или плохо. Я знала только, что больше не буду спать в проходной комнате, если мне там не место. Даже если это дом его родителей. Даже если это Новый год.
Я до сих пор думаю: если бы Максим в первый вечер просто сказал матери: ‘Мы с Катей спим вместе, и всё’, – неужели было бы хуже, чем уехать? Или уважение в чужом доме правда надо заслужить? Или без права сказать ‘нет’ его вообще не бывает?
