— А у нас с какого числа появилась ещё одна квартира?
Нина положила квитанцию рядом с тарелкой мужа. Не на тарелку: котлеты она всё-таки сама жарила, жалко было портить.
Виктор приподнял очки, висевшие на шнурке, и сразу опустил их обратно.
— С чего ты взяла?
— Улица Полевая, дом семнадцать, квартира сорок два. Восемь тысяч семьсот рублей. Оплачено сегодня. Хозяйку зовут Тамара Сергеевна. Фамилия у неё, кстати, интересная. Не наша.
Квитанция высохла у батареи волнами. Нина нашла её в кармане мужниной куртки, прежде чем отправить куртку в машинку. Вместе с квитанцией там лежали две шайбы, жёлтая изолента и леденец, давно утративший индивидуальность.
Куртку Виктор залил грязью, меняя колесо соседу. Колесо было соседское, куртка семейная, стирать предстояло Нине. До этого места всё шло в привычном порядке.
— Тамара Сергеевна Мещерякова, — уточнил Виктор.
— Очень хорошо. Теперь я знаю, как обращаться к нашей второй квартире.
— Не начинай.
Он сказал это без раздражения, почти устало. Так у них полагалось говорить, когда Нина замечала в доме нечто, о чём ей заранее не сообщили. Не начинай. Потом объясню. Ты неправильно понимаешь.
Нина села напротив. Взяла хлеб, передумала и положила обратно.
— Я ещё ничего не поняла. Объясняй сейчас.
За окном возился с замком багажника сосед Валера. Тот самый, чьё колесо полчаса назад вытащило из Виктора последние силы. У Валеры был энергичный красный автомобиль, а у Виктора старая серая машина, о которой следовало говорить вполголоса: иначе она могла услышать, сколько уже на неё потратили.
В субботу они собирались покупать шифер для дачного сарая. С крыши текло на Нинину швейную машинку, которую она ещё прошлой весной перевезла за город, мечтая устроить там небольшую мастерскую. Виктор вчера сообщил, что с шифером придётся подождать. Машине снова требовались деньги.
— Это мамина подруга, — сказал он наконец. — Я ей помогаю.
— Твоя мама умерла шесть лет назад.
— Подруга-то жива.
На секунду Нине стало стыдно. Фраза вышла именно такой, какой она не хотела: будто подруга должна была срочно догнать покойную свекровь, чтобы не мешать семейному бюджету.
— Я рада за подругу. Сколько времени ты ей помогаешь?
Виктор придвинул к себе тарелку.
— Давай поедим нормально.
— Давай поговорим нормально.
Он разрезал котлету, не взяв хлеба. Нина знала этот манёвр. Сейчас он начнёт жевать, потом предложит чай, потом окажется, что поздно и у него завтра ранний выезд. Утром на столе будет записка «Купи хлеб», и вся история постепенно превратится в Нинино дурное настроение.
Она убрала квитанцию в сторону, чтобы не попала под вилку.
— Витя. Сколько лет?
— С маминой смерти.
В кухне щёлкнул холодильник. Обычно Нина пугалась этого щелчка, но сейчас даже не повернула головы.
— Шесть?
— Почти семь. Мама ещё болела, когда попросила.
Нина посмотрела на его куртку, висящую на спинке стула. Мокрый рукав свесился до пола.
— А почему я не знала?
— Потому что ты бы началась.
Вот теперь хлеб она взяла. Не от голода. Нужно было что-нибудь держать в руках, а квитанция была слишком лёгкая.
— Сколько ты ей платишь?
— Когда как. Коммуналку. Иногда что-то ломается.
— Из каких денег?
Виктор впервые за весь разговор поднял глаза.
— Нина, я тоже работаю.
Она кивнула. Вот оно, приехало. Можно было ставить чайник.
Той ночью они спали в одной комнате, но с разными ночами. Виктор уснул почти сразу. Нина по звуку поняла, что он действительно спит, а не изображает: на выдохе у него тоненько посвистывало в носу.
Она лежала и вспоминала Тамару Сергеевну.
Высокая женщина в сером костюме на похоронах свекрови. Светлые волосы собраны сзади, очень прямые плечи. Принесла две банки грибов на поминальный стол, хотя Нина тогда не могла даже смотреть на еду. Потом вымыла чашки и спросила, где чистое полотенце.
Нина ещё подумала: есть же люди, которые и в такой день знают, что делать.
До того они встречались раза три. На свекровиных днях рождения Тамара сидела с краю стола, не пела и первой уходила, ссылаясь на электричку к дочери. Лидия Павловна называла её Томочкой и поправляла ей воротник, как младшей сестре.
Никакой красивой молодой женщины, конечно, не было. Нина даже разозлилась на себя за облегчение. Будто содержание чужой квартиры из общего кошелька становилось удобнее от того, что её хозяйка ровесница мужа.
Утром Виктор встал на десять минут раньше обычного. Чайник вскипятил осторожно, кружку взял с верхней полки, где она не задевала другие. Нина лежала с закрытыми глазами.
Она ждала, что он подойдёт.
Он подошёл только к комоду за носками.
Когда хлопнула входная дверь, Нина села. На кухонном столе лежали две тысячи рублей и записка: «На продукты».
Почерк у Виктора был крупный, школьный. Когда-то он так же писал ей: «Жду у кинотеатра». Тогда в этом почерке помещался целый вечер, а теперь — пакет молока, курица и одинокая сдача.
Нина перевернула записку чистой стороной вверх.
До выхода на работу оставалось сорок минут. Она открыла ящик, где хранила тетради расходов.
Дочь называла эти тетради пещерной бухгалтерией. Нина не спорила. В приложении телефона всё пряталось за кнопками, а в тетради можно было развернуть сразу три месяца и увидеть, где именно семья опять съела будущий отпуск.
Деньги они складывали на общий счёт для текущих расходов, а накопления держали отдельно, на двух вкладах. У каждого оставалась небольшая сумма на свои мелочи. Крупное обсуждали. По крайней мере, Нина так считала.
«Машина — 12 400».
«Машина, страховка, детали — 19 000».
«Гараж и ремонт — 11 600».
Ей никогда не приходило в голову просить чеки за каждую железку. Она же не требовала от мужа считать катушки в своём швейном ящике.
В январе они не поменяли диван. В марте отказались от поездки в санаторий, которую придумала Нинина сестра. В июне отложили сарай. Каждый раз обнаруживалось, что машина требует ещё немного заботы.
Теперь у этой заботы была фамилия.
На работе Нина трижды пересчитала коробку фломастеров. Она заведовала складом при небольшом магазине канцелярских товаров и считала предметы лучше, чем собственные обиды. Тридцать шесть коробок по двенадцать наборов никогда не отвечали ей: «Не начинай».
— Ты чего такая? — спросила продавец Алла, заглянув за рулонами упаковочной бумаги.
— Считаю.
— Вижу. Фломастеры уже, наверное, икать начали.
Нина отдала ей бумагу и закрыла дверь склада.
Потом достала телефон.
«Сегодня вечером покажешь платежи Тамаре Сергеевне за последний год. И объяснишь, что обещал».
Она перечитала сообщение. Убрала вопросительный знак, который поставила по привычке. Отправила.
Ответ пришёл через двадцать минут.
«Там сложная история».
Нина написала: «У меня вечер свободен».
Виктор пришёл с тортом.
Торт был маленький, бисквитный, с тремя подозрительно блестящими клубничинами. Нина такие не любила. Она любила простую медовую выпечку из пекарни у рынка, но Виктор много лет не сдавался и продолжал покупать ей праздничную красоту в пластиковых коробках.
Он поставил коробку на стол. Рядом положил телефон.
— Только давай без суда.
— Хорошо. Будет арифметика.
Сначала открылась история переводов. Потом квитанции, сфотографированные под разными углами. На одних виднелась полоска клетчатой скатерти, на других — угол газеты. Тамара Сергеевна присылала их мужу раз в месяц.
Нина переписывала суммы.
Виктор ходил от окна к раковине, переставлял чистую чашку, поправлял крышку хлебницы.
— Сядь. Ты мне заслоняешь свет.
Он сел.
За год вышло сто тридцать восемь тысяч. В эту сумму входили коммунальные платежи, новая стиральная машина и замена проводки на кухне.
— Стиральная машина? — переспросила Нина.
— У неё потекла.
— Наша тоже течёт. Под неё тазик ставят. Тазик видел?
— Нашу ещё можно сделать.
— Разумеется.
Она провела черту под итогом. Старалась не нажимать на ручку слишком сильно: лист и так уже почти прорвался.
— Теперь сложная история.
Виктор вздохнул. И заговорил так, будто продолжал разговор, который начал много лет назад, а Нина просто куда-то вышла и пропустила важное.
Когда они покупали эту квартиру, Тамара дала его матери деньги. Без Тамары ничего бы не получилось. Лидия Павловна до самой смерти помнила, кто выручил семью. И попросила сына не бросать подругу. У Тамары небольшая пенсия, дочь в другом городе, дом старый, пятый этаж.
— Подожди, — сказала Нина. — На квартиру нам дали после продажи бабушкиного дома.
— Не хватало.
— Нам сказали, хватает.
— Тебе что надо было тогда объяснять? Мы молодые были, ребёнок маленький.
Нина посмотрела на шкафчик над его головой. Дверца давно просела, и Виктор всякий раз обещал переставить петлю. Шкафчик они покупали уже после переезда. На первые деньги, которые Нина заработала на шитье школьных сарафанов.
— Мне было двадцать девять, Витя. Я не была ребёнком.
— Мама не хотела тебя тревожить.
— Мама не хотела меня посвящать. Это разные занятия.
Он потёр лицо.
В их семейной истории свекровь купила им квартиру. Не целиком, конечно: они продали комнату, добавили накопленное, заняли у Нининого отца. Но главным человеком, без которого ничего бы не вышло, считалась Лидия Павловна.
Она произносила это не часто. Обычно тогда, когда Нина собиралась сделать что-нибудь самостоятельно.
Хотела поменять входную дверь — Лидия Павловна напоминала, кто дал на жильё. Хотела нанять няню на два дня в неделю — Лидия Павловна говорила, что они в своё время всё делали сами. Хотела поехать к отцу одна, потому что он скучал, — Лидия Павловна недоумевала, как можно бросить мужа в квартире, которую ему так трудно достали.
Нина не считала свекровь злой. Та привозила ягоды, сидела с внучкой, умела вывести пятно от вишни, перед которым сдавалась любая химия. Но свои заслуги хранила аккуратно, как сервиз: доставала по случаю и следила, чтобы не отбили позолоту.
— Сколько она дала? — спросила Нина.
— Тамара?
— Да.
— Четыре тысячи долларов.
Нина медленно закрыла тетрадь.
Доллары она помнила.
Каждый месяц в течение нескольких лет они покупали немного валюты и передавали свекрови. Виктор говорил: возвращаем то, что мама добавила сверх продажи дома. Нина в те годы брала заказы по ночам. Кроила на полу, пока дочь спала в единственной свободной комнате. Муж работал в мастерской по ремонту оборудования, зарплату задерживали, и иногда очередные сто долларов складывались почти целиком из Нининых юбок и наволочек.
— Мы вернули эти деньги, — сказала она.
Виктор отвёл глаза к окну.
— Деньги вернули. А помощь не возвращается.
Нина долго смотрела на него.
— Очень удобная валюта, Витя. Курс никто не объявляет, срок не заканчивается.
Он резко отодвинул стул.
— Не надо всё опошлять. Человек нам помог. Мама попросила о ней позаботиться. Я обещал.
— Ты обещал за двоих.
— Если бы я спросил, ты бы разрешила?
Она открыла рот и закрыла.
Не потому, что ответ был «нет». Потому, что слово «разрешила» делало из неё женщину с печатью у окошка: муж просит быть порядочным, а жена отказывает в порядке живой очереди.
— Я бы сначала узнала, какая помощь нужна. Кто ещё может участвовать. На что хватает наших денег. Мы могли бы решить вместе.
Виктор помолчал, потом подвинул к ней торт.
— Она хорошая женщина.
— Я не сомневаюсь.
— Ну вот.
— Что «ну вот»? Хорошая женщина получила стиральную машину. Другая хорошая женщина полгода носит таз из ванной. Ты мне что сейчас доказал?
Он убрал торт в холодильник. Клубника качнулась под прозрачной крышкой, но выдержала.
На следующий день Нина поехала к дочери.
Не жаловаться. Так она сказала себе, пока ехала в автобусе. Нужно было отнести внучке переделанный карнавальный жилет. Жилет требовался через месяц, но это не мешало ему быть уважительной причиной именно сегодня.
Оля открыла с мокрой головой и телефонной гарнитурой в ухе. Одной рукой поманила мать на кухню, другой показывала кому-то невидимому, что с таблицей не согласна.
Нина сняла пальто, разложила жилет на стуле и увидела у холодильника большую клетчатую сумку.
Такие сумки были у свекрови. Лидия Павловна не доверяла чемоданам: слишком дорогая конструкция для того, чтобы везти банки.
— Это что?
Оля выключила микрофон.
— Папа привёз. Бабушкины бумаги. Говорит, ты давно собиралась разобрать, а у него в гараже сыреют. Подожди пять минут.
Нина села рядом с сумкой.
Внутри лежали альбомы, папки, пачка квитанций, завёрнутая в старый календарь. Когда освобождали свекровину квартиру, всё ненужное на первый взгляд уехало в гараж. Нина собиралась разобрать, да всё находились дела поважнее чужой законченной жизни.
Теперь Виктор привёз бумаги дочери. Не домой.
Оля закончила разговор, налила чай.
— Папа сказал, вы поругались.
— Он тебе сказал, почему?
— Что-то про бабушкину подругу. Мам, он же не себе тратил.
Нина подержала кружку, не поднося ко рту.
Вот это «не себе» оказалось самым длинным коридором во всей истории. В нём можно было долго идти, но к Нине ни одна дверь не выходила.
— Оля, ты знаешь, сколько у вас с Антоном денег уходит в месяц?
— Примерно.
— А если он будет семь лет оплачивать другую квартиру и говорить, что чинит машину?
Дочь перестала снимать с головы полотенце.
— Семь лет?
— Почти.
— Он сказал, пару раз помог с коммуналкой.
Нина поставила кружку.
— Вот поэтому я не хочу обсуждать это через тебя.
— А ты зачем приехала?
— Жилет привезла.
Они обе посмотрели на жилет. Он лежал на спинке стула, блестя дешёвой тесьмой, и выглядел единственным человеком в кухне, который выполнял свои обязанности без подвоха.
Оля вздохнула.
— Ладно. Заслужила. Давай я его хотя бы уберу, а то чай прольём.
Она повесила жилет в шкаф, вернулась и присела на корточки возле сумки.
— Заберёшь?
— Разберу сейчас, что мне нужно.
Среди бумаг нашлась синяя тетрадь в пластиковом переплёте. На обложке свекровь подписала: «Квартира».
Нина открыла.
В первой половине лежали договоры, старые расписки, расчёты в рублях, которые за прошедшие годы успели стать похожими на театральный реквизит. Во второй шла ровная таблица: дата, сумма, подпись.
Подпись Тамары Мещеряковой повторялась на каждой странице. Чуть наклонённая «М», длинный хвост у последней буквы.
Последняя запись была обведена:
«Расчёт полный. Претензий не имею».
Нина прочитала её вслух.
— Ну так папа не говорил, что это долг? — осторожно спросила Оля.
— Говорил. Только долг у него теперь такой, который нельзя закончить.
Из тетради выпал конверт. Внутри были фотографии: маленькая Оля в голубом пальто, Виктор возле новой двери, сама Нина с тёмной косой и отвратительно модной чёлкой. На обороте одной фотографии чужой рукой написано: «С новосельем! Пусть вам здесь будет хорошо. Тома».
Нина провела пальцем по фотографии.
На новоселье Тамара принесла две подушки. Нина вспомнила вдруг совершенно ясно: светлые, в крупных розах. Они потом долго стояли на диване. Свекровь называла их непрактичными, потому что белое, а Нине они нравились.
Никто не сказал, что женщина с подушками помогла купить квартиру.
Она благодарила совсем другого человека.
Оля вытянула из сумки ещё одну папку, но Нина остановила её.
— Не надо. Остальное потом.
— Мам, ты только не принимай сейчас решений из-за злости.
— Я пока собираюсь принять душ без тазика.
Дочь сначала улыбнулась, потом увидела её лицо и замолчала.
Домой Нина везла синюю тетрадь, конверт с фотографиями и половину бабушкиного сервиза, который Оля нашла следом. В сервизе не хватало двух чашек. Нина совершенно не помнила, кто их разбил, и впервые это показалось ей приятным обстоятельством.
Номер Тамары Виктор дал не сразу.
— Зачем ты хочешь ей звонить?
— Представиться. Она ведь семь лет не знает, что я тоже участвую.
— Не надо человека пугать.
— А меня можно?
Он молчал, стоя посреди прихожей в одном ботинке. Второй держал за задник. Такой беспомощный вид у него бывал только возле выключенной плиты и при разговорах, которых он не назначал.
Нина не стала спорить. Поставила синюю тетрадь на тумбочку.
Виктор увидел обложку.
— Нашла?
— Да. Ты помнил, что всё возвращено?
— Конечно, помнил. Я же говорил.
— Ты говорил, что без неё ничего бы не было. А ещё говорил Оле, что пару раз оплатил коммуналку.
— Я не хотел дочь втягивать.
— Поэтому и позвонил ей первым?
Он сел на банкетку. Ботинок поставил рядом, аккуратно носком к своему второму ботинку.
— Нин, чего ты добиваешься?
Она вдруг устала так сильно, что захотелось лечь прямо на коврик. Не от цифр, не от чужой фамилии, не от несостоявшегося шифера. От этого вопроса. Будто в семье можно было говорить только для того, чтобы чего-нибудь добиться, а просто иметь полную картину своей жизни считалось капризом.
— Номер, Витя. Пока только номер.
Тамара ответила после четвёртого гудка.
— Ниночка? Здравствуйте. Витя предупреждал, что вы позвоните.
Нина прикрыла глаза.
Конечно, предупреждал. Он успел и это.
— Что он сказал?
— Что вы нашли старые бумаги. Я всё заберу, если мешают. Там, может быть, есть фотографии моего мужа.
Нина посмотрела на Виктора. Тот делал вид, что очень занят шнурками.
— Есть фотографии. И я хотела бы с вами поговорить. Можно прийти?
— Конечно. Только лифт у нас опять отдыхает. Вы уж не ругайтесь на лестнице, у нас слышно.
Нина неожиданно улыбнулась.
— Постараюсь до квартиры дотерпеть.
На Полевой она раньше никогда не бывала. Улица оказалась короткой, с тополями, вытянувшими ветки над бельевыми верёвками. Во дворе семнадцатого дома стояла металлическая горка с облупившимся синим слоном на боку. В ближайшей луже плавала половина пластикового ведра.
Нина поднялась на пятый этаж, считая ступени не от слабости, а от злости на остановившийся лифт. На четвёртом ей навстречу вышел мальчик с самокатом и важно сказал:
— Он иногда включается, когда по кнопке стукнуть.
— Спасибо. На обратном пути попробую переговоры.
Дверь открыла та самая высокая женщина. Волосы теперь были совсем белые, но плечи остались прямыми. На ней был домашний фартук с рисунком лимонов, а из-за спины пахло жареным луком.
— Проходите. Разуваться не надо, я ещё не мыла.
Нина всё равно разулась. В руках у неё были фотографии, тетрадь и коробка печенья, купленная по дороге автоматически. Устраивать выяснение отношений с пустыми руками она ещё не научилась.
Квартира была маленькая, двухкомнатная. На подоконнике сушились половинки яблок на решётке. В коридоре стояла раскрытая стремянка, возле неё банка краски и отвёртка.
— Ремонт? — спросила Нина.
— Нет, образ жизни. Вторую неделю снимаю полку. Каждый день по одному шурупу.
Тамара убрала со стула пакет с луковицами тюльпанов и предложила сесть.
На кухне стояла новая стиральная машина. Та самая. Нина узнала марку по чеку в телефоне мужа. Машина смотрела на неё чистым круглым глазом и, вероятно, ни в чём не была виновата.
— Я хотела сначала про фотографии, — начала Нина и тут же поняла, что не хотела. — Нет. Извините. Сначала про деньги.
Тамара перестала доставать чашки.
— Что-то случилось с Витей?
— С ним всё хорошо. Я узнала, что он оплачивает ваши счета.
— Да, — сказала Тамара. — А что?
— Я не знала об этом до позавчера.
Чашка осталась у Тамары в руке. На белом фарфоре была маленькая голубая веточка.
— Совсем?
— Совсем.
Тамара поставила чашку на стол без блюдца.
— Он сказал, вы решили.
Нина смотрела на веточку.
За окном хлопнула автомобильная дверь. Где-то под потолком затрещало радио у соседей, потом смолкло.
— Кто мы?
— Вы с ним. Сказал, Лида просила, вы обсудили. Я ведь сначала отказалась. У меня пенсия, подработки были. Я тогда ещё бельё в гостинице принимала, два раза в неделю.
Тамара медленно села напротив.
— Ниночка, я вам каждый Новый год варенье передавала.
Нина вспомнила банки в тёмном пакете. Виктор ставил их на балкон и говорил: «От знакомых, хорошее». Она удивлялась, какие у него хозяйственные знакомые.
— Варенье я ела, — сказала она. — Спасибо. Особенно сливовое с орехами.
— С грецкими. Их сначала надо обдать, иначе горчат.
Они обе замолчали, почувствовав нелепость этого кулинарного ответвления. Тамара первой убрала руки под стол.
— Мне теперь ужасно неудобно.
— Я пришла не за тем, чтобы вам было неудобно. Мне нужно понять, что он вам обещал.
— Что коммуналка моя больше не забота. Вот так сказал. «Мама тебя любила. Будем помогать». Именно «будем». Я потому и приняла. Одному мужчине мои счета навязывать… Нет. Я бы не стала.
Она посмотрела на стиральную машину и отвела глаза.
— Старую я собиралась ремонтировать. Мастер сказал, можно, только ненадолго. Витя сам привёз новую. Я подумала, у вас дела хорошо идут. Он хвастался, что мастерская заказами завалена.
— Работы хватает, — сказала Нина. — Он хороший мастер.
Ей неожиданно было важно это произнести. Виктор действительно хорошо работал. От этого всё происходящее не становилось проще, зато оставалось правдой.
Тамара встала, выключила огонь под сковородкой.
— Сейчас начнёт гореть. Будет у нас ещё и пожар к разговору.
Она переложила лук в миску, вытерла стол и только потом вернулась.
— Хотите, я всё посчитаю? У меня квитанции лежат.
— Я уже посчитала последний год. Но пришла не взыскивать.
— А что же делать?
Нина вынула синюю тетрадь.
— Для начала расскажите про квартиру. Как было на самом деле.
Тамара узнала тетрадь сразу.
— Лида ещё эту плёнку покупала. Говорила, любая бумага должна выглядеть прилично.
Она раскрыла первую страницу, провела ногтем по краю вложенной расписки.
Оказалось, всё было проще и одновременно неприятнее, чем Нина успела придумать.
Когда подвернулась их квартира, у Лидии Павловны уже был покупатель на деревенский дом. Но хозяин квартиры не хотел ждать: требовал деньги через неделю, иначе обещал отдать другим. Тамара незадолго до того продала свою дачу. Муж умер за три года до этого, возить туда воду и чинить крышу одной она устала. Деньги лежали дома в жестяной коробке из-под печенья, завернутые в мужнину футболку.
Лидия попросила занять на несколько месяцев. Сказала, сыну с женой тесно, девочка растёт, а тут такой шанс.
— Я вас видела один раз, — говорила Тамара. — Вы на дне рождения всё время за Олей бегали. Она сахар из вазочки таскала. Очень деловая была девочка.
— Такой и осталась.
— Лида боялась, что вы откажетесь занимать у чужого человека. И что ваш отец обидится, он тоже помогал. Она решила сама всё провести.
Продажа деревенского дома затянулась, потом выяснилось, что часть денег надо отдать свекровиной сестре. Вернуть сразу не получилось. Тамара не торопила. Ей пока не требовалась вся сумма: дочь училась, они жили в своей квартире, зарплата была небольшая, но ровная.
— А мы отдавали вашей подруге, — сказала Нина.
— Да. Лида приносила. Ни разу не задержала против того, как вы договорились. Иногда говорила: «Нинка опять нашила, золотые руки». Она вами гордилась.
Нина подняла глаза.
Это было совсем не то, что ей хотелось услышать. Гораздо удобнее было бы обнаружить, что свекровь всегда считала её ленивой и бесполезной, а муж всю жизнь состоял при этой несправедливости бухгалтером.
— Она мне такого не говорила.
— Себе тоже многого не говорила. Характер у неё…
Тамара не договорила. Погладила пластиковую обложку.
— Сложный был характер, — сказала Нина. — Но деньги мы вернули?
— До копейки. Я ещё тогда новую коробку из-под печенья купила. Старая поржавела. Глупость, конечно, но мне хотелось, чтобы всё закончилось красиво.
— А потом вы опять ей занимали?
— Нет. Бывало, до пенсии по тысяче друг другу. Как все. Большого ничего.
Тамара положила перед Ниной фотографию с голубым пальто.
— Лида в последние годы очень за меня тревожилась. Я тогда уже перестала подрабатывать. Пять лет мужа нет, десять лет нет, а она всё: «Как ты одна?» Будто одиночество с каждым годом тяжелее на килограмм.
— Она просила Виктора оплачивать всё?
— Мне сказала, что он будет заходить, если что сломается. Лампочку поменять, дверцу поправить. Я даже пошутила: «Лида, ты мне сына оставляешь?» Она рассердилась. Сказала, у меня свой ребёнок есть.
Нина посмотрела на стремянку в коридоре.
— А он часто заходит?
— Если привезти что-то. Раз в два-три месяца. Зимой чаще, летом реже. Счета я ему фотографирую. Он переводит. Я ему предлагаю поесть, он торопится.
— Полку не снял?
— Полку я ему не поручала. Что же я, сама шуруп не поверну?
Это почему-то понравилось Нине больше, чем всё сказанное до того.
Они выпили чай. Печенье оказалось сухим, и Тамара принесла своё варенье. На этот раз крыжовенное, с лимонными корками.
Уходя, Нина оставила фотографии, а тетрадь забрала.
— Я позвоню Вите, — сказала Тамара у двери.
— Позвоните. Только не говорите, что я запретила вам помогать.
Тамара выпрямилась.
— А вы и не запрещали.
— Вот именно.
На лестнице Нина всё-таки попыталась нажать кнопку лифта. Кнопка загорелась, за стеной что-то лязгнуло, но кабина не приехала.
Нина не стала стучать. Переговоры на сегодня у неё закончились.
Вечером Виктор пришёл без торта.
Это было обнадёживающее начало: по крайней мере, кондитерские средства урегулирования исчерпались.
Он снял куртку, вымыл руки и остановился в кухонной двери.
— Тамара Сергеевна плакала.
Нина отложила нож. Она чистила яблоки для шарлотки, потому что яблоки уже начали портиться и семейный кризис не мог отменить законы природы.
— При мне не плакала.
— После тебя.
— Ты спросил, почему?
— Ей стыдно.
— Мне тоже было стыдно. Перед ней. За то, что она семь лет думала, будто мы вместе решили, а я сидела и впервые слушала про нашу доброту.
Виктор опустился на стул.
— Я не хотел тебя огорчать.
— Поэтому говорил ей, что я согласна, а мне — что машине нужна коробка передач?
— Коробку я действительно ремонтировал.
— Я верю. Покажи, где одно, где другое.
Она поставила рядом тетрадь и открыла ноутбук.
Виктор посмотрел на экран с таким выражением, словно Нина собиралась заставить его сдавать экзамен по собственному браку.
— Ты теперь каждую копейку проверять будешь?
— За прошлое время не каждую. Возьмём последний год. С будущего месяца будем видеть общие расходы оба.
— Ты мне не доверяешь?
Нина вытерла руки полотенцем.
— Сейчас нет.
Он отшатнулся чуть заметно, но она увидела. Виктор привык, что правильный ответ на такой вопрос полагается произносить независимо от обстоятельств. Как «здравствуйте» человеку, который только что наступил тебе на ногу.
— Семь лет, Витя. Что я должна ответить?
Он долго молчал. Потом взял телефон.
Они просидели до одиннадцати.
Выяснилось, что не все деньги шли с общего счёта. Часть Виктор платил из своих дополнительных заработков, которые и прежде оставлял себе. Это Нина отметила сразу, без замечаний. Ей не хотелось увеличить обиду искусственно, как иногда увеличивают смету, заранее ожидая торга.
Но большая часть уходила из общих денег под расходами на машину и гараж.
— Почему не сказать: «Тамаре нужно восемь тысяч»?
Виктор провёл пальцем по столу, собирая невидимые крошки.
— Ты бы начала считать.
— Я и сейчас считаю.
— Тогда всё было нормально. Мы зарабатывали больше. Ты ещё брала заказы, у меня работы было…
— И мы хотели поменять окна.
— Поменяли же.
— Через четыре года.
Он вздохнул.
Нина посмотрела на его руки. Потрескавшаяся кожа у ногтей, маленький ожог на большом пальце, след от железной стружки. Эти руки она любила. Знала, как они берут горячую кастрюлю без прихватки, хотя прихватка висит рядом. Как осторожно держат внучкин пластилиновый подарок. Как в темноте находят её плечо.
Ей не хотелось превращать человека в сто тридцать восемь тысяч рублей. Но и растворять эти деньги в любви больше не получалось.
— Мама попросила, — повторил он.
— Она попросила заходить, если что-то сломается. Тамара мне сказала.
Виктор поднял голову.
— Тебе теперь чужой человек ближе?
— Не делай так.
Он замолчал.
— Что именно ты обещал маме?
Виктор смотрел на закрытую банку яблочного варенья. Потом сказал тише:
— Что у Тамары не будет забот с квартирой.
— Ты сам это предложил?
Он кивнул.
Всё стало на своё место не сразу. Нина посидела ещё, глядя на его лысеющую макушку.
Лидия Павловна умирала долго. Виктор ездил к ней каждый день, приносил продукты, сидел у окна и почти не говорил. Нина тогда видела, как он мучается от невозможности починить происходящее. Любую вещь в его жизни можно было разобрать, заменить деталь, подтянуть, смазать. С матерью ничего такого сделать не удавалось.
Зато можно было дать обещание.
Большое, красивое, без срока окончания. Такое, от которого мать на минуту успокоится и посмотрит на сына прежними глазами.
Нина понимала, как он мог это сказать.
Она не понимала, почему после этого семь лет должна была ничего не знать.
— А мама что ответила?
— Что я у неё надёжный.
Он сказал это с такой беспомощностью, что Нина закрыла ноутбук.
Не потому, что разговор закончился. На сегодня им обоим хватило.
Утром позвонил кровельщик.
— Нина Аркадьевна, по вашему сараю. В субботу можем. Потом у меня дом на две недели, до вас не доберусь. Материал сами берёте или я закажу?
Она стояла возле стиральной машины, сливая воду из тазика в унитаз.
Разговор о крыше тянулся с июня. Сначала мастер был занят, потом они уехали на неделю к Оле помогать с переездом, потом случилась очередная автомобильная деталь. До осенних дождей оставалось всё меньше времени.
— Сейчас уточню. Я вам через час перезвоню.
Виктор ещё не ушёл. Сидел в прихожей, завязывал рабочие ботинки. Нина остановилась перед ним с пустым тазом.
— На крыше нужно работать в субботу. Шестьдесят четыре тысячи с материалом. У нас отложено семьдесят. Я подтверждаю?
Он потянул шнурок. Слишком сильно: тот выскочил из верхней петли.
— Нин, я хотел с тобой поговорить.
Она поставила таз на пол.
— Говори.
— Тамаре балкон надо делать. Плита сверху крошится, рамам конец. Мы летом мастера вызывали. Он на следующую неделю записал.
Нина медленно опёрлась плечом о стену.
— Сколько?
— Пятьдесят восемь. С откосами.
— Из этих семидесяти?
— Я думал, до твоей крыши ещё заработаю.
— До моей крыши.
Он закрыл глаза.
— Не цепляйся к словам.
— Там стоит наша старая мебель, твой инструмент и моя машина. Сарай на нашей даче. Но когда нужно платить, крыша оказывается моей.
— Мастерскую-то ты хотела.
— Да. Я хотела. А ты хотел зимнюю резину. Я её ни разу не называла твоими круглыми хотелками.
Нина подняла таз и отнесла в ванную. Вернулась с телефоном.
— Балкон уже заказан? Договор подписан, аванс внесён?
— Нет. Он пока очередь держит.
— Тогда деньги на крышу остаются на крышу. С балконом будешь разбираться отдельно. Вместе с Тамарой, не вместо неё.
Виктор резко встал.
— А если у неё что-нибудь обвалится?
Нина посмотрела на него так внимательно, что он перестал двигаться.
— Витя, ты сейчас про опасную плиту или про новые рамы?
Он помолчал.
— Мастер сказал, плиту должна управляющая компания смотреть. А рамы можно поменять.
— Значит, сначала пусть посмотрят плиту. А то поставим новые рамы на неизвестно что.
Он хотел что-то возразить, но не нашёл.
Нина позвонила кровельщику и подтвердила субботу.
Руки у неё дрожали совсем немного. Настолько, что можно было принять за утреннюю прохладу.
Алла заметила перемену раньше всех.
— Ты сегодня как будто склад продала, — сказала она, увидев, как Нина расправляет упаковочную плёнку. — Лёгкая какая-то.
— Крышу заказала.
— Над собой?
— Над сараем.
— Тоже полезно. А то у нас всё над кем-нибудь сначала, а над собой потом.
Алла была старше Нины на три года и жила одна после развода. В магазине это считалось почти профессией: если нужно было объяснить, откуда у женщины решительность, говорили «ну так она одна». Как будто замужним её выдавали только по талонам и для походов в поликлинику.
Нина с ней обычно не обсуждала семейное. Они говорили о работе, даче, скидках на обувь. Иногда Алла просила укоротить брюки, и Нина брала деньги только после длинного спора.
Сегодня Алла достала из пакета льняную юбку.
— Смотри. В секонд-хенде нашла, ткань прекрасная, а фасон как у палатки. Возьмёшься?
Нина расправила юбку на столе. Потрогала шов, посмотрела припуски.
— Можно убрать здесь и поставить молнию сбоку. Только сейчас у меня машина на даче, после ремонта крыши привезу домой.
— Давно пора. Я тебе ещё клиентку дам. У неё брюки все длинные, она в них подметает бухгалтерию.
Нина рассмеялась.
— У меня дома места нет.
— Дочь отдельно живёт. Где её комната?
— Там Витины вещи.
Алла подняла брови.
— Вещи выросли и отселились?
Нина снова улыбнулась, но уже не так легко.
Олина комната и правда перестала быть Олиной незаметно. Сначала туда поставили спортивную скамью, которой Виктор пользовался три недели. Потом удочки, ящики с инструментами, зимние колёса, разобранный вентилятор. На письменном столе лежали журналы по ремонту техники и прибор, назначение которого Нина каждый раз забывала.
Когда она предлагала устроить там швейный уголок, Виктор говорил: «Опять весь дом будет в нитках». Машинку в итоге увезли на дачу, где нитки, видимо, не представляли угрозы семейному благополучию.
Она положила юбку в свой пакет.
— Возьмусь. Через две недели будет готова.
Алла достала деньги.
Нина хотела привычно отмахнуться, но остановилась.
— Аванс не нужен. Рассчитаешься, когда примеришь.
Алла убрала купюры и удовлетворённо кивнула.
— Совсем другое лицо у тебя, когда так говоришь.
В этот момент в дверь склада заглянул управляющий и попросил срочно найти белый картон. Нина выдала ему коробку, отметила в тетради остаток и только потом подумала, что впервые за много дней не считает чужие квитанции хотя бы полчаса подряд.
В пятницу Тамара позвонила сама.
— Нина, вы в субботу заняты?
— На даче крышу перекрывают. А что?
— Ирина приедет. Дочь моя. Я ей рассказала. Она хочет с Витей поговорить. И с вами, если можно.
Нина представила ещё одну кухню, ещё один стол, на котором ей будут объяснять, что Виктор добрый, Тамара хорошая, а деньги вообще не главное.
— В воскресенье после обеда я могу. Только я не хочу устраивать собрание, где будут решать, жадная я или нет.
Тамара помолчала.
— Я тоже не хочу собрание. Я хочу перестать быть у вас статьёй расходов. Ирина приезжает на день. Если не договоримся, она меня отсюда в чемодане увезёт.
— К себе?
— А куда же. Она это предлагает лет пять. У неё дом за городом, два этажа, собака размером с меня и ближайший магазин в сорока минутах пешком. Очень хорошее место, чтобы ничего не решать самостоятельно.
— А вы что хотите?
Тамара ответила не сразу.
— Чтобы у меня спросили. Хоть кто-нибудь.
Нина села на скамейку у магазина.
У неё за спиной покупатель ругался из-за цены на цветную бумагу. Продавщица терпеливо объясняла, что цвет сам себя не нанесёт.
— Тогда в воскресенье, — сказала Нина. — Я приеду.
В субботу они выехали на дачу в половине седьмого.
Виктор молча грузил в машину термос, пакеты с едой, инструменты. Нина проверяла, взяла ли ключ от сарая. Кровельщики обещали приехать в восемь, материал должны были привезти чуть раньше.
Почти всю дорогу ехали без радио.
На повороте к садоводству Виктор спросил:
— Ты с Тамарой договорилась на воскресенье?
— Да.
— Ирина тоже будет?
— Будет.
— Зачем столько народу?
Нина посмотрела на него.
— Чтобы потом не оказалось, что каждый услышал свою версию.
Он больше не спрашивал.
За ночь прошёл дождь. У калитки земля пружинила, как плохо закреплённая доска. На яблоне висели три яблока, до которых Нина всё лето не могла дотянуться и теперь уже принципиально не собиралась.
В сарае пахло сырой древесиной. Под старым шифером темнело мокрое пятно. Вода стекала по балке прямо на стол, где стояла швейная машина под клеёнкой.
Нина подошла, сняла клеёнку.
На её внутренней стороне собралась вода. Она полилась на пол, задела Нинины туфли. Корпус машинки был сухой, только на столе распух край фанеры.
— Успели, — сказала она.
Виктор ничего не ответил. Взял машину за основание и перенёс в дом. Потом вернулся за столом.
— Его уже можно выбросить, — сказала Нина.
— Можно столешницу заменить.
Она чуть не сказала: «Как нашу стиральную машину?» Но остановилась. Это было бы метко, и только. Стол от этого не стал бы целее.
Кровельщики приехали вовремя. Двое мужчин и молодой парень, который всё делал молча и быстрее остальных. Старый шифер сняли, обнаружили сгнившую рейку. Понадобились ещё доски. Виктор посмотрел, померил, съездил в строительный магазин.
Нина варила чай на старой двухконфорочной плитке. Через открытое окно было видно, как муж разгружает машину. Куртка на нём была та самая, выстиранная. Из кармана ничего не торчало.
Когда рабочие ушли обедать в свою машину, Виктор сел на ступеньку крыльца. Нина вынесла ему кружку и бутерброд.
— Спасибо.
Он взял кружку обеими руками.
В саду было тихо. Где-то через два участка стучал топор. У соседа Николая Артемьевича всегда находились дрова, даже если он их никому не обещал и топить пока было нечего.
— Я понимаю, почему ты злишься, — сказал Виктор.
Нина не ответила.
— Наверное, понимаю, — поправился он.
Она присела рядом. Между ними осталось место для пакета с гвоздями.
— Мне проще было платить, чем всё это обсуждать. Сначала думал, потом скажу. А потом уже как сказать? Год прошёл. Два.
— На третьем можно было попробовать.
— Можно.
Он отхлебнул чай, обжёгся и поставил кружку на ступеньку.
— Тамара всегда благодарит. За каждый пустяк. Лампочку принёс, она уже пирог печёт.
Нина повернула голову.
— А дома спасибо не говорят?
Виктор пожал плечами.
— Говорят. Только дома всё время ещё что-нибудь надо. Здесь кран, там крыша, у Оли розетка. Я не жалуюсь.
— Жалуешься. Имеешь право. Только у меня тоже всё время что-нибудь. У тебя пуговица, у Оли костюм, на работе приёмка. Я же не завожу вторую семью, где меня будут хвалить за суп.
Он усмехнулся и тут же стал серьёзным.
— Я знаю.
— Ты не знал. Ты думал, я у нас всё время требую, а ты всё время даёшь. Удобно получилось.
Виктор кивнул.
Нина смотрела, как молодой кровельщик достаёт из машины яблоко, трёт о рукав и быстро ест, не садясь. Хотелось крикнуть, чтобы зашёл за чаем, но она осталась на ступеньке.
— Я не хочу запрещать тебе помогать Тамаре. Я хочу знать, чем мы живём. И не быть последним человеком, которому достаётся исправная вещь.
— Понял.
— Не говори пока. Посмотрим.
Они допили чай.
К вечеру крыша была закончена. Нина постояла внутри сарая, задрав голову. Новый шифер снизу ничем особенно не поражал воображение. Просто серые листы, ровные рейки и отсутствие щели, в которую прежде было видно небо.
Виктор принёс стремянку, снял со стены полку.
— Эту дома поставим над машинкой. Под катушки.
Нина обернулась.
— Где дома?
— В Олиной комнате.
Он сказал это буднично, не глядя на неё, и принялся складывать шурупы в жестяную банку.
Нина не поблагодарила. Пока не смогла. Но когда они уезжали, взяла полку с собой.
Ирина оказалась похожа на Тамару прямыми плечами и совсем не похожа манерой говорить. Тамара делала паузы, а её дочь перескакивала через них, как через лужи.
— Мама, я уже сказала, можно было давно решить. У нас место есть. Первый этаж свободный. Зачем тебе эта лестница?
— На вашем первом этаже проход в котельную и морозильник с мясом для собаки, — ответила Тамара. — Очень душевная компания.
— Морозильник уберём.
— А собаку?
— Мама.
Нина и Виктор сидели за столом, где в прошлый раз стояло крыжовенное варенье. Теперь на столе лежала папка с квитанциями и две ручки. Пирог Тамара тоже испекла, но убрала к окну, чтобы не путался под руками.
Ирина повернулась к ним.
— Виктор, я не понимаю, почему вы мне ничего не сказали. Я маме деньги предлагаю, она говорит, всё есть. Я думаю, всё есть. А оказывается, тут вы…
Она осеклась, посмотрев на Нину.
— Я вам очень благодарна, конечно.
— Не надо сейчас благодарить, — сказал Виктор.
Он сидел неловко, вытянув ноги под маленьким столом. Коленом всё время задевал край скатерти.
— Я сам предложил. Мама попросила не оставлять Тамару. Я решил, что так лучше.
— Но я не оставляю, — сказала Ирина. — Я звоню каждый день. Приезжаю. Предлагаю переехать.
— Я знаю.
— А звучит, будто я мать бросила, а вы спасаете.
Нина посмотрела на мужа. Он потёр шею и не ответил.
Тамара положила ладонь на папку.
— Никто меня не бросил. И никто не спасал. Меня вообще, если честно, в последнее время больше всего утомляет, что вокруг меня одни спасатели, а стремянка всё равно третью неделю стоит.
Ирина фыркнула. Виктор тоже чуть улыбнулся.
Напряжение стало меньше, но не ушло.
Тамара раскрыла папку.
— Я посчитала. Мои обычные расходы вот. Пенсия вот. Подработки сейчас нет и, наверное, уже не будет. Без помощи проживу, только нужно перестать держать некоторые вещи, которые я держу по привычке.
— Какие вещи? — спросила Ирина.
— Дачу.
Нина удивилась.
Тамара заметила её взгляд.
— Это другая. Маленький участок, я после расчёта купила, уже позже. Без дома, с будкой. Лида смеялась, что я снова наступила на грабли, только теперь у меня собственные.
— Я три года говорю продать, — начала Ирина.
— Три года ты говоришь, что мне ничего не нужно. А мне нужно. Только ездить я стала редко, взносы плачу, яблоки в основном собирает сосед. Вот это уже глупость.
Нина кивнула. Ей понравилось, что Тамара сама назвала глупостью то, что хотела изменить. Без общего приговора возрасту и характеру.
— Продажу решу отдельно, — продолжала Тамара. — Не сегодня и не в спешке. По квартире сама буду платить с будущего месяца. Ирина, ты обещала посмотреть, правильно ли мне начисляют. Посмотришь?
— Конечно.
— Балконные рамы пока отменяем. Виктор, я мастеру сама позвоню. По плите уже заявку оставила, в среду придут смотреть. Если нужен будет человек поднять тяжёлое, попрошу тебя. Можно?
Виктор кивнул.
— Можно.
— Хорошо. А деньги за стиральную машину я хочу вернуть.
Нина подняла руку.
Не торжественно, просто чтобы её наконец заметили.
— Машину никто назад не забирает. Вы приняли её, думая, что это наш общий подарок. Так пусть подарком и остаётся. Мне не нужно, чтобы вы ради этого продавали участок или отказывались от необходимого.
Тамара внимательно на неё посмотрела.
— Вы уверены?
— Да. Прошлые платежи мы с Витей разберём между собой. Это наш разговор.
Виктор повернулся к ней. Нина не посмотрела в ответ. Она говорила не для того, чтобы его освободить от неприятностей.
Тамара закрыла папку.
— Тогда я кое-что скажу. Я злилась на вас первый вечер, Нина.
Нина замерла.
— После нашего разговора. Думала: столько лет всё было хорошо, пришли и всё испортили. Потом посмотрела на квитанции. И поняла, что хорошо было потому, что я даже не спрашивала. Мне сказали удобное, я поверила. Хотя могла бы позвонить вам и спасибо сказать. Хоть один раз за семь лет.
— Вы передавали варенье.
— Банки у меня смелее хозяйки.
Ирина тихо засмеялась.
Тамара поднялась за пирогом.
— Теперь давайте чай. Иначе я начну говорить умные вещи, а это у меня всегда к пересоленной начинке.
За чаем выяснилось, что Ирина собирается остаться до утра. Ей нужно было разобрать мамины платёжки, снять полку и сходить вместе в управляющую компанию в понедельник. Тамара немедленно предупредила, что руководить снятием полки будет сама.
Виктор предложил сделать это сейчас.
— Нет, — сказала Тамара. — Вы гости. В следующий раз позову специально и чай не обещаю.
Нина заметила, как муж сначала удивился, а потом кивнул. Без обиды. Ему, кажется, даже стало легче от такой простой работы, у которой были начало, конец и конкретный шуруп.
По дороге домой они зашли в хозяйственный магазин.
Не за покупкой. Виктор вспомнил, что нужна прокладка для дачного крана. Нина пошла рядом и остановилась у стиральных машин.
Та, которую они могли себе позволить, стояла на нижнем подиуме. Белая, без блестящих лишних кнопок. Нина открыла дверцу, покрутила барабан.
— Эту берём? — спросил Виктор.
Она закрыла дверцу.
— Сейчас не берём. После крыши у нас около шести тысяч осталось.
— У меня есть.
Нина посмотрела на него.
Он вынул телефон.
— За сентябрьский заказ. Двадцать восемь. Остальное в следующем месяце добавим. Или мою премию подождём и сразу.
Продавец уже двинулся к ним с лицом человека, который поможет пожениться даже двум незнакомым людям, если это завершится покупкой.
Нина покачала головой.
— Запишем модель. Дома посмотрим размеры. И старую сначала мастер глянет, я ему договорилась показать во вторник. Если там шланг, не надо выбрасывать машину только из-за нашей ссоры.
Виктор улыбнулся.
— Ты всегда так.
— Как?
— Всё по делу.
Раньше в этих словах ей слышался упрёк. Сейчас, кажется, его не было.
Она сфотографировала ценник. Продавец затормозил на полпути и потерял к ним интерес.
Дома они открыли Олину комнату.
Виктор оглядел зимние колёса, скамью, коробки, вентилятор. Нина остановилась у порога.
— Только не надо сейчас всё за полчаса раскидывать, — сказала она. — Я хочу понять, что здесь будет. Мне нужен стол у окна, свет слева. И место для ткани.
— Шкаф освободить?
— Половину. Другую половину оставим для Олиных вещей, она не всё забрала.
Виктор взял коробку с журналами.
— А это в гараж.
— Там сыреет.
Он поставил коробку обратно и впервые посмотрел на неё по-настоящему: не как на необходимую часть собственной жизни, а как на тяжёлую коробку со старыми журналами.
— Тогда сначала переберу.
Нина сняла с письменного стола пыльный чехол. Под ним лежала Олина школьная линейка, розовая, с выцветшими таблицами умножения. Она взяла её и улыбнулась.
Когда дочь училась в третьем классе, свекровь принесла эту линейку и сказала, что хорошая вещь должна служить долго. Линейка служила уже двадцать лет. Таблица почти стёрлась, а длина в тридцать сантиметров оставалась верной.
Нина положила её в ящик будущего швейного стола.
Со стиральной машиной всё оказалось одновременно лучше и обиднее, чем ожидалось.
Мастер заменил патрубок, проверил соединение и взял за всё три тысячи двести рублей. За сорок минут он сделал то, чего они ждали полгода.
— Ещё походит, — сказал он и включил короткую программу.
Нина осталась возле машины. Вода набиралась, барабан поворачивался, под ним было сухо. Ей почему-то захотелось досмотреть стирку до конца.
Виктор унёс таз в кладовку. Вернулся с коробкой старых банковских бумаг.
— Нашёл не всё. За последние годы закажу выписки.
Он поставил коробку на стол. В ней лежали квитанции, гарантия на давно сломанный чайник, фотография Оли с первого звонка. Нина вынула снимок: угол загнулся, на белом банте стоял след от скрепки.
— Это в альбом, — сказала она.
Они разбирали бумаги до ужина. Виктор складывал оплаченные чужие счета в одну стопку, Нина проверяла даты. Некоторые суммы повторялись, и он сначала принимал копию за новый платёж. Она заметила это и отложила дубликаты.
— Эти два раза не считай.
— Я и не… А, да. Верно.
Цифра на листе всё равно получалась тяжёлая. Нина не стала ни округлять её вниз, ни требовать, чтобы Виктор немедленно вернул всё до рубля. Он не мог вернуть семь лет. На ближайшие расходы они составили отдельный список; дальнейшую помощь Тамаре Виктор мог оплачивать из своих денег, не пряча её среди продуктов и ремонта машины.
Когда стиральная машина подала сигнал, Нина встала первой. Вытащила тёплую наволочку и ещё раз посмотрела на сухой пол.
Коробка с квитанциями осталась на кухонном столе. Виктор продолжал разбирать её и после того, как Нина ушла развешивать бельё.
Через три недели пришла первая новая квитанция Тамары.
Не Виктору. Нине.
Фотография была ровной, снятой при хорошем свете. Внизу стояла отметка об оплате. Следом пришло сообщение:
«Заплатила сама. Не для отчёта, просто хвастаюсь. Ирина научила. Лифт тоже сделали, но это уже не мы».
Нина засмеялась и показала телефон мужу.
Он прочитал, улыбнулся, а потом спросил:
— Что ответишь?
— Что рада за лифт. У него был трудный период.
Она написала именно это.
Тамара прислала фотографию снятой полки. На стене остались четыре светлых прямоугольника, будто кто-то снял со стены маленькие окна.
Участок она пока не продавала. Решила дождаться весны, разобраться с документами и поговорить с соседкой, которая давно хотела расшириться. Нина узнавала это понемногу, из редких сообщений. Общаться ежедневно они не стали. Их не превратило в лучших подруг общее недоразумение, и Нине это даже нравилось.
Виктор однажды заехал к Тамаре прикрепить поручень возле ванны. Сначала спросил, в какой день удобно, потом купил то, что она выбрала, и взял с неё деньги за материал. Домой привёз банку сливового варенья.
Поставил на стол.
— От Тамары. Тебе особенно.
— Спасибо, — сказала Нина.
И это был всего лишь подарок от конкретного человека. Без туманных знакомых, семейных легенд и невидимого счёта.
В ноябре Алла пришла примерять юбку.
В Олиной комнате пахло утюгом и новой деревянной столешницей. Виктор сам привёз доску, но размеры выбирала Нина. Свет падал слева. На полке стояли коробки с нитками, на спинке стула висели брюки той самой бухгалтерши, которая больше не хотела подметать собой кабинет.
Спортивная скамья уехала к соседу Валере. Зимние колёса остались в гараже на деревянных подставках. Половину журналов Виктор сдал в макулатуру, над второй половиной ещё думал.
Алла повернулась перед зеркалом.
— Вот. Теперь я женщина, а не укрытие от дождя.
— Подними руки.
— А в юбке-то зачем?
— Чтобы блузка легла, не умничай.
Алла подняла руки. Нина поправила пояс, отметила мелом миллиметр у застёжки.
Из кухни заглянул Виктор.
— Чай будете?
— Будем, — сразу сказала Алла. — С чем?
— С пирогом.
— Вы сами?
— Из пекарни.
— Честный человек, — одобрила она.
Нина опустила голову, пряча улыбку. Виктор поймал её взгляд, но ничего не сказал.
После примерки Алла заплатила ровно столько, сколько они договорились. Нина записала сумму в маленькую отдельную тетрадь. На первой странице стояло: «Заказы». Без уменьшительных слов, без «на булавки».
Когда подруга ушла, Нина убрала обрезки и выключила лампу. Виктор сидел на кухне над старой синей тетрадью.
— Что ты там ищешь?
— Последнюю подпись Тамары. Хочу тебе показать.
— Я видела.
— Знаю. Там на соседней странице ещё есть.
Он повернул тетрадь.
На полях свекровиным почерком было написано: «Нина — 200. Витя — 100. Отдали Т.»
И ниже, через месяц: «Нина — 150. Витя — 150».
Нина посмотрела на цифры и вспомнила серую ткань с серебряной ниткой. Три вечерних платья перед Новым годом. Клиентка дважды худела и один раз передумывала насчёт рукавов. Нина спала тогда по четыре часа и к концу декабря ненавидела всё блестящее.
Виктор положил ладонь на край страницы.
— Я говорил, мама нам квартиру помогла купить. А ты её тоже покупала. Второй раз.
Нина села напротив.
— Я знаю.
Он кивнул.
Они посидели молча. За окном дворник сгребал мокрые листья. Виктор придерживал пальцем страницу, пока Нина рассматривала знакомый почерк.
— Я старые выписки собрал, — сказал он. — В субботу посмотрим?
— В воскресенье. В субботу у меня две примерки.
— Хорошо.
Он закрыл тетрадь и убрал её в папку с документами на квартиру.
Нина разрезала медовый пирог. Тот самый, из пекарни у рынка. Без блестящей клубники.
На холодильнике под магнитом висел новый список. Продукты, дачные доски, подарок внучке, лампа в коридор. Виктор вписал последнюю строчку, пока она занималась юбкой:
«Стул Нине. Выбрать вместе».
Старый стул в швейной комнате скрипел и проседал на одну сторону. Раньше Нина подложила бы под ножку сложенную картонку. Где-нибудь наверняка нашлась бы подходящая.
Теперь она взяла ручку и дописала рядом:
«В субботу после примерок».
