Дочь (34 года) сказала: «Мам, у тебя будет внучка. Ей семь, и она уже помнит другую бабушку». Я приготовила куклу и пирог, но девочка первым делом спросила, можно ли ей уйти
Я купила куклу в жёлтом платье. Не самую дорогую, но хорошую: волосы расчёсываются, глаза закрываются, туфли не теряются от первого движения. Продавщица спросила возраст ребёнка. Я ответила: семь — и почему-то чуть не заплакала прямо у кассы.
Мне пятьдесят восемь. Дочери, Соломии, тридцать четыре. Мы знали, что они с мужем хотят усыновить ребёнка. Разговаривали об этом много раз, не всегда легко. Я сначала задавала слишком много вопросов, потом научилась хотя бы часть оставлять при себе. Но пока всё было словами, я могла представить что угодно. А тут дочь позвонила и сказала: девочку зовут Нина, она скоро будет дома.
Не младенец. Не чистый лист, на котором я собиралась красиво написать «бабушка». Семь лет жизни, о которой я почти ничего не знала.
— Мам, я прошу тебя не устраивать встречу с родственниками, — сказала Соломия. — Не потому, что мы тебя отодвигаем. Нам нужно сначала привыкнуть друг к другу. Когда придём, пусть будет обычный чай. И не надо сразу обнимать, если она сама не подходит.
Я ответила, что всё понимаю. Потом купила куклу, испекла пирог и трижды переставила на диване подушки. Понимание плохо сочеталось с волнением.
Они приехали через месяц. Я открыла дверь и увидела маленькую девочку с короткими волосами, в синей куртке. Она держала дочь за два пальца и смотрела не на меня, а на коридор за моей спиной.
— Здравствуй, Нина. Я Оксана, Соломина мама. Проходи, если хочешь. У меня тут тапочки есть, но можно и в носках.
Она молча посмотрела на дочь. Та кивнула. Нина вошла, аккуратно поставила ботинки рядом, потом сразу спросила:
— А уйти можно будет?
Я растерялась. Хотелось сказать: зачем же уходить, мы тебя ждали, смотри, какая кукла. Но дочь спокойно ответила раньше:
— Конечно. Мы приехали на чай, не навсегда. Если устанешь, скажешь мне. И домой поедем вместе.
Нина кивнула. Я отошла от двери, вдруг поняв, что стою поперёк прохода, как слишком радостный пограничник.
На кухне она выбрала стул возле дочери. Куклу я поставила на подоконник, не вручала. Пирог нарезала маленькими кусками. Девочка взяла один, поковыряла вилкой и отложила.
— Я яблоки варёные не люблю, — сказала тихо.
Я едва не ответила, что они печёные. Хорошо, что не ответила.
— Понятно. Есть хлеб, сыр, печенье. Можно ничего. Я тоже не всё люблю.
Она посмотрела внимательнее.
— А что вы не любите?
Я задумалась. Слишком важный оказался вопрос для обычного чая.
— Молочную пенку. И когда в супе попадается лавровый лист. Всю жизнь знаю, что он там нужен, и всё равно сердюсь.
Нина впервые улыбнулась. Соломия под столом коснулась моей ноги. Не как сигнал, просто прикоснулась. Мы обе выдохнули чуть свободнее.
В гостиной девочка увидела швейную коробку. Попросила посмотреть пуговицы. Я высыпала немного на поднос, села рядом на пол. Она сортировала по цветам, я искала одинаковые. Оказалось, это можно делать двадцать минут почти без разговора, и никто от этого не чувствует себя обязанным развлечь другого.
Куклу Нина не взяла. Перед уходом потрогала жёлтое платье и сказала, что туфли некрасивые. Я согласилась, хотя выбирала их долго. Дочь уже натягивала ей куртку, когда девочка обернулась:
— А пуговицы потом ещё будут?
— Будут. Я их никуда не дену.
Вот это обещание я могла дать уверенно.
После их отъезда я села за стол и съела кусок своего пирога. Он оказался суховат. Тридцать лет пеку, а в самый важный день пересушила. Позвонила сестре, хотела рассказать, какая у нас внучка. Начала и поняла, что рассказываю про себя: как волновалась, как готовилась, как не взяла куклу.
Сестра выслушала и спросила:
— А ей-то у тебя как было?
Я посмотрела на поднос с пуговицами.
— Кажется, под конец нормально. Она спросила, будут ли пуговицы ещё.
— Ну вот. Значит, есть куда вернуться.
Потом мы виделись понемногу. Иногда дома, иногда в сквере. Я не называла её внучкой при каждой встрече, не просила говорить «бабушка». Но внутри всё равно ждала. Очень человеческое, довольно стыдное ожидание: я ведь стараюсь, когда же меня полюбят?
Однажды Нина увидела у меня на столе вазочку и сказала:
— У моей бабушки такая была. Только синяя. И она туда конфеты клала, а не чеснок.
Я почему-то почувствовала укол. Не от девочки. От слова «моя», в котором меня пока не было. Соломия сидела рядом, уже собиралась что-то сказать, но я успела спросить:
— А какие конфеты?
Нина назвала. Потом рассказала, как бабушка резала большие яблоки на четыре части и всегда оставляла себе серединку. Говорила спокойно, будто на минуту открыла знакомую дверь. Я слушала и представляла женщину, которой не знала. Её уже не было в живых. Больше я ничего о ней не расспрашивала.
— У неё руки тёплые были, — сказала Нина. — Даже зимой. А у вас холодные.
Я посмотрела на свои пальцы.
— Да. У меня часто холодные. Сейчас чашку подержу, согрею.
Она кивнула и вернулась к пуговицам. Никакого сравнения, от которого требовалось защищаться, не было. Ребёнок просто помнил.
Вечером дочь позвонила.
— Спасибо, что не стала объяснять, какая ты тоже хорошая. Я видела, тебе трудно.
Я прислонилась к холодильнику.
— Мне было трудно. Я же думала, что буду просто любить, и всё. А оказалось, мне хочется в ответ получить доказательство. Не нравится мне эта часть себя, Соломия.
Дочь вздохнула.
— Мне тоже много чего в себе не нравится сейчас. Иногда я злюсь, что она не радуется тому, чему я ждала. Потом стыжусь. Мы ведь не железные. Главное, не делать её ответственной за наши ожидания. Я сама это каждый день себе напоминаю.
Мы поговорили долго. Не как опытная мать с дочерью, которой сейчас всё объяснят. Как две женщины, обе уставшие, обе любящие и не всегда умеющие сразу правильно.
Через два месяца Нина впервые осталась у меня без родителей. На час. Соломия заранее сказала, во сколько вернётся, показала часы. Мы собирались клеить бумажный домик, но девочка передумала. Стали мыть горшки на балконе. Она разливала воду, я вытирала, потом сама опрокинула ведёрко. Нина засмеялась так звонко, что я остановилась с тряпкой в руке.
— Вы тоже не умеете аккуратно, — сказала она с удовольствием.
— Совершенно. У меня только вид серьёзный.
Она смеялась ещё минуту. Потом спросила, можно ли снять мокрые носки. Я принесла сухие, огромные, они смешно свисали с её ступней. Когда дочь вернулась, Нина сидела на диване в моих носках и объявила, что у нас было наводнение, но мы справились.
Тот вечер я запомнила лучше, чем первое знакомство. Не потому, что случился великий перелом. Просто мы впервые сделали что-то несовершенное вместе.
Летом ездили на дачу. Нина боялась собаки за соседским забором, я ходила с ней другой дорожкой. Не убеждала, что собачка добрая. Она называла меня Оксаной, а иногда забывала имя и кричала: «Эй, идите сюда!» Я отзывалась. Потом дочь объяснила, что «эй» не очень удобно, и девочка стала звать «Оксана, смотрите!»
Показывала всё: червя, кривую клубнику, облако с дыркой. Мир у неё был большой, тревожный, интересный. Я не могла сделать его совсем безопасным, но могла подойти к клубнике, когда звали.
Осенью мы вместе купили маленькую синюю вазочку. Нина выбрала похожую на ту, что помнила. Дома положили конфеты. Она попросила поставить на полку возле швейной коробки.
— Тут будет бабушкино, — сказала она.
Я кивнула.
— Хорошо.
У нас нашлось место и для неизвестной мне женщины. Мне стало от этого не меньше, а спокойнее. Не надо было выигрывать у памяти.
На мой день рождения Нина принесла рисунок. Я на нём сидела на полу, вокруг пуговицы. Руки почему-то длиннее ног, волосы рыжие, хотя у меня седина и краска давно не такого цвета. Внизу дочь помогла написать: «Оксане от Нины».
Я повесила на холодильник. Муж Соломии пошутил, что наконец у нас есть мой правдивый портрет. Нина серьёзно сказала:
— Это она добрая. Когда добрая, руки длинные. Чтобы доставать.
Я отвернулась к чайнику. Дочь обняла меня сзади, ненадолго. Никто не стал просить девочку повторить красивую фразу для записи.
А вчера она позвонила сама. Соломия только помогла набрать.
— Оксана, у меня пуговица оторвалась. Можно к вам? Я сама пришью, вы только нитку проденьте.
— Конечно можно. Приезжайте после обеда.
Она помолчала и добавила:
— И те носки можно? Они смешные.
Я положила трубку, достала носки, поставила чайник. Кукла в жёлтом платье до сих пор стоит у меня на полке. Иногда Нина её переодевает, иногда не замечает. Я больше не считаю, сколько раз.
В моей жизни появилась девочка, которая помнит другую бабушку, не любит печёные яблоки и просит продеть нитку. И когда звонят в дверь, я уже не стою поперёк прохода с готовым счастьем в руках. Открываю, отхожу в сторону. Нина снимает ботинки и сама идёт туда, где мы оставили пуговицы.
