— Забери, — сказал Борис. — У меня они всё равно лежат. Я больше не поеду.
Я смотрел на чехол с удочками, который он положил на стол. В прошлый раз мы вместе выбирали новые крючки, в позапрошлый спорили, где лучше встать. Тридцать лет спорили. И вдруг — забери.
Мне шестьдесят три. Борису шестьдесят четыре. Мы дружим с тех пор, как работали в одной бригаде. Потом разошлись по разным местам, переженили детей, вышли на пенсию. Рыбалка осталась. Несколько раз за сезон, иногда с ночёвкой, чаще на день. Ранний подъём, дорога, термос, вечный разговор, что раньше клевало лучше.
— Что случилось? — спросил я. — Здоровье? Ты скажи. Можно недалеко, можно без ночёвки. Я заеду, ничего носить не надо.
Он покачал головой.
— Здоровье как здоровье. Не из-за этого. Я не хочу. Честно, Слава, я никогда особенно не хотел. Холодно, рано, сидишь, ничего не происходит. Я тридцать лет делал вид, что мне это нравится. Надоело.
Вот тут я обиделся. Сразу, как мальчишка. Не на холод и не на ранний подъём. На то, что наша общая история вдруг оказалась его терпением.
— Мог раньше сказать. Я тебя не привязывал к сиденью. Не надо было столько лет одолжение делать.
Борис посмотрел устало.
— Я не одолжение делал. Я с тобой ездил. Это не то же самое. Но теперь хочу по-другому. Мне трудно объяснить, потому что ты уже решил обидеться, а я ещё даже чай не выпил.
Я отодвинул удочки.
— Пей. Только мне надо идти.
Не надо мне было никуда. Просто не умею быстро разговаривать, когда задело. Я начинаю делать вид, что срочно занят. Жена это знает, Борис тоже. Он не остановил.
Домой пришёл с чехлом. Жена, Люба, посмотрела, спросила, что купил. Я сказал: ничего, вернули. Рассказал. Она молчала, пока я заканчивал речь про неблагодарных людей.
— Подожди, — сказала потом. — За что он должен быть благодарен? Ты его возил туда, где нравилось тебе. Он ездил, потому что хотел с тобой. Теперь сказал, что хочет с тобой как-нибудь иначе. А ты услышал только про рыбалку.
Мне не понравилось. Очень не понравилось, потому что похоже было на правду.
— Почему молчал столько лет?
Люба пожала плечами.
— А ты когда-нибудь спрашивал? Не «едешь в субботу?», а что ему самому хочется. У вас же всё готово: ты говоришь время, он собирает термос. Может, ему тоже было удобно не придумывать. Потом перестало. Я не знаю, я не Борис.
Я сел. Вспомнил, как он однажды предлагал съездить на старую железную дорогу, посмотреть музей. Я ответил: да что там смотреть, пойдём лучше к воде. Он больше не предлагал. Не запретил я, конечно. Но и не услышал.
Несколько дней не звонили. Я упрямился, он, видимо, тоже. Потом позвонила его жена, Тамара. Ей шестьдесят один. Сказала, что у них сломалась дверца шкафа, а Борис в магазин ушёл, не посмотрю ли я, когда будет время. Я понял, что шкаф, скорее всего, умеет подождать. Но поехал.
Тамара открыла, провела на кухню. Шкаф действительно был неисправен, так что совсем уж хитрой ловушки не получилось. Я посмотрел, пообещал привезти нужное крепление. Она поставила чай, потом достала со шкафа старую обувную коробку.
— Это он хотел выбросить, потом оставил. Я не для того, чтобы тебя пристыдить. Просто ты, кажется, решил, что он всё время врал. А он не врал про главное.
В коробке лежали фотографии. Мы у машины, мы возле воды, я держу смешную маленькую рыбу, Борис смеётся. На некоторых я вообще сплю в кресле, накрывшись курткой. На одной моя дочь ещё школьница, приехала с нами на пару часов и очень сердится на комаров.
Сзади карандашом подписи. Не про улов. «Слава первый раз после больницы смеётся». «Помирился с дочерью, весь день рассказывал». «Хороший день, почти не ругались про дорогу».
Я держал снимки и молчал. Мы, мужики нашего возраста, редко подробно подписываем чувства. Борис, оказывается, подписывал. Только не показывал.
Тамара села напротив.
— Он рыбу вашу приносил и отдавал мне, потому что сам её чистить терпеть не может. Но возвращался довольный. Не рыбалкой, Слава. Тобой. А теперь ему хочется, чтобы и ты иногда поехал туда, где ему интересно. Он мне сказал: «Я не хочу больше молчать и потом злиться на человека, который даже не знает». Вот и сказал. Грубо, конечно. Умеет.
Я кивнул. Умеет. Я тоже.
Борис вернулся, увидел меня, коробку и Тамару. Снял куртку очень медленно.
— Понятно. Семейный совет без меня.
— Шкаф смотрел, — сказал я.
— В коробке?
Мы оба не выдержали и засмеялись. Тамара встала, сказала, что уходит за хлебом. Я уверен, хлеб дома был. Но мы не стали проверять.
Сидели на кухне. Я поставил фотографию на стол.
— Ты чего не показывал?
Он пожал плечами.
— А что показывать? Мы же там оба были. Я для себя подписывал, потом забывал. Ты не думай, что я теперь весь нежный и просто неправильно выразился. Рыбалку правда не люблю. Особенно вставать в четыре утра. Я в эти часы люблю только лежать. И когда ты начинаешь «зато какая тишина», мне хочется тебе термос на голову надеть.
Я засмеялся. Потом спросил то, что давно должен был:
— А чего ты хочешь? Не вообще, в субботу. Если не к воде.
Борис задумался. Не ожидал, видимо, что ответ понадобится сразу.
— В музей, который ты тогда забраковал. Там старые поезда. Я с детства люблю. Потом поесть где-нибудь. Не обязательно с утра. Можно часов в одиннадцать, как нормальные живые люди.
Я кивнул.
— Поедем. Только я там ничего не понимаю, буду глупые вопросы задавать.
— Наконец-то. А то на рыбалке ты уже все умные сказал по десять раз.
Мы смеялись, а я чувствовал, как обида понемногу разжимает руки. Он не возвращал мне тридцать лет как испорченный товар. Просил следующие прожить чуть внимательнее друг к другу.
В субботу поехали. Я опоздал на пять минут, он встретил словами, что рыба бы нас уже не ждала. В музее Борис ожил. Разглядывал, рассказывал, спорил с собственной памятью. Я сначала смотрел из вежливости, потом действительно заинтересовался. Не всем, но многим. Спросил про одну деталь, он начал объяснять так увлечённо, что я понял: вот этого человека я давно не видел. Не моего постоянного спутника с термосом. Бориса.
Потом ели суп в маленьком кафе. Он спросил, не скучно ли мне было. Я честно сказал: местами да, зато местами понравилось. Он кивнул:
— Вот. Можно и так. Не надо делать вид, что каждый винтик изменил твою жизнь. Мне важно, что ты поехал и не торопил.
Я посмотрел на него и подумал, что нам обоим понадобилось больше шестидесяти, чтобы научиться предлагать друг другу не только готовую программу.
Рыбалку я не бросил. Стал ездить с соседом, которому она действительно нравилась. Он молчал иначе, термос у него был неудобный, зато вставал без уговоров. Я иногда скучал по Борису, потом звонил ему вечером и рассказывал не про улов, а про смешной случай. Он слушал с удовольствием. Оказалось, можно сохранить дружбу, не сохраняя каждую её привычку.
С Борисом мы стали ходить в кино днём. Сначала стеснялись: вокруг женщины, студенты, мы два седых мужика с попкорном. Потом привыкли. После фильма спорили, пили чай, иногда звали жён. Люба с Тамарой заявили, что давно ждали, когда мы научимся развлекаться не только через неудобство.
На день рождения Борис подарил мне фотографию в рамке. Ту, где я сплю у воды. Сзади написал: «Редкий случай, когда не командовал». Я поставил в гараже. Люба сказала, что портрет очень точный.
А я подарил ему билеты на небольшую экскурсию по старому депо. Он долго проверял, нет ли подвоха и не надо ли в конце ловить карася. Я сказал: нет, сегодня только поезда. Он улыбнулся так широко, что стал похож на молодого, ещё с нашей первой работы.
Недавно мы всё-таки поехали к озеру вместе. Не на рыбалку. С жёнами, днём, с едой, пледом, нормальными стульями. Борис сел под деревом, достал книгу. Я смотрел на воду, потом подошёл, сел рядом. Долго молчали. Уже без необходимости, чтобы одинаково нравилось всё вокруг.
— Хорошо? — спросил я.
Он кивнул.
— Хорошо. Видишь, без четырёх утра вода никуда не делась.
Я хотел возразить, что утром совсем другой свет. Потом увидел, как он улыбается, и махнул рукой.
Тамара с Любой раскладывали еду, смеялись над чем-то своим. Воздух пах травой и тёплым хлебом. Я подумал, что дружба, наверное, не в том, чтобы тридцать лет хотеть одного и того же. Иногда она в старой коробке, где человек хранит фотографию твоего хорошего дня. Даже если в тот день сам он очень хотел спать.
