«Эту фотографию удалите», — попросила я. Фотограф посмотрел на экран и впервые за всю съёмку отказался
На снимке я смеялась.
Слишком сильно.
Глаза превратились в щёлочки, подбородков стало больше, чем мне хотелось признавать, а возле рта собрались складки, которых в зеркале я обычно старалась не замечать.
— Эту удалите, — сказала я.
Фотограф посмотрел на экран.
— Давайте пока оставим. В конце решите.
— Здесь я ужасная.
Рядом стояла дочь в строгом брючном костюме. Она наклонилась к камере, посмотрела и вдруг отвернулась.
Я сразу поняла: тоже увидела.
—
Фотосессию мне подарили на шестидесятилетие.
В конверте лежал сертификат, а дочь торжественно объявила:
— Наконец у нас будут хорошие фотографии вместе.
Я обрадовалась.
Потом забеспокоилась.
Хорошие фотографии требовали хорошего лица. Моё же по утрам выглядело так, будто всю ночь участвовало в тяжёлом разговоре без моего ведома.
За неделю до съёмки я начала меньше солить еду, купила крем и посмотрела несколько роликов о том, как правильно держать голову.
Выяснилось, что подбородок нужно одновременно опустить и вытянуть вперёд.
Я тренировалась перед зеркалом.
Кот наблюдал из стиральной корзины с выражением осторожного недоверия.
Дочь сказала:
— Мам, просто приходи.
Легко ей говорить. Ей тридцать четыре.
—
Студия находилась в старом здании с огромными окнами.
Фотограф оказался молодым парнем в растянутой футболке. Представился:
— Саша.
Я сразу спросила:
— Морщины убираете?
Он поставил чашку на подоконник.
— А вы хотите, чтобы совсем?
— Ну не совсем. Но чтобы нормально.
Мы оба сделали вид, что понимаем, сколько именно морщин считается нормальным.
Сначала я сидела на стуле.
Потом стояла возле окна.
Потом дочь обняла меня за плечи, и я немедленно втянула живот.
— Можно выдохнуть, — сказал Саша.
— Я дышу.
— По вам не видно.
Дочь засмеялась.
Я тоже, но быстро остановилась. От смеха лицо собиралось в нежелательные складки.
—
Тот самый кадр получился случайно.
Саша попросил нас пройтись по студии. Мы сделали три шага, и я зацепилась каблуком за край собственной широкой брючины.
Не упала.
Но сказала такое слово, что дочь согнулась пополам.
— Мам! Ты откуда его знаешь?
— У нас сантехник недавно был. Образованный человек.
Она захохотала ещё сильнее.
Я смотрела на неё и тоже смеялась. Громко, некрасиво, забыв про подбородок.
Камера щёлкала.
Потом Саша показал снимок.
И я попросила его удалить.
—
— Мам, можно выйдем на минуту? — сказала дочь.
Мы вышли в коридор.
Я приготовилась услышать, что испортила дорогую съёмку. Что нужно расслабиться. Что никто не обязан полдня уговаривать взрослую женщину.
Но дочь спросила:
— Ты помнишь наши альбомы?
— Конечно.
— Там почти нет тебя.
Я нахмурилась.
— Как нет? На даче есть. И с моря.
— На даче ты отвернулась. С моря — в полотенце, которое держишь перед собой. На моём выпускном ты ушла из кадра, потому что тебе не нравилось платье.
— Оно действительно плохо сидело.
Дочь посмотрела на меня.
— А мне было всё равно, как оно сидело.
Я замолчала.
Она прислонилась к стене.
— У меня есть фотография с папой в смешной шапке. С бабушкой, которая ест арбуз. С дядей, который спит в кресле. А с тобой — несколько правильных снимков, где ты очень стараешься не быть собой.
—
Мне захотелось возразить.
Сказать, что она не понимает. Что в её возрасте я тоже не боялась камеры.
Но это было неправдой.
В двадцать я прятала слишком полные, как мне казалось, руки. В тридцать не фотографировалась после родов. В сорок ждала, когда похудею. В пятьдесят решила, что теперь уже поздно.
У каждого возраста находилась уважительная причина не оставлять доказательств своего существования.
— Я хочу фотографию, где ты смеёшься со мной, — сказала дочь. — Вот зачем я всё это придумала.
Я посмотрела на неё.
— Поэтому ты отвернулась?
— Потому что расплакалась, мам.
—
Вернулись мы молча.
Саша настраивал свет и не стал спрашивать, что произошло.
Я села возле окна.
— Тот кадр не удаляйте.
— Хорошо.
— Но мне нужно время к нему привыкнуть.
Он кивнул.
Потом предложил убрать туфли, если неудобно.
Я сняла.
Встала босиком на прохладный пол и сразу почувствовала себя лучше.
Дочь тоже скинула обувь.
Мы сидели рядом, разговаривали. Она рассказывала про работу, я — как купила на рынке укроп, а дома обнаружила, что продавщица положила кинзу.
— Ты же её не переносишь.
— Теперь знаю, что даже суп может предать.
Дочь снова рассмеялась.
На этот раз я не стала следить за своим лицом.
—
Фотографии прислали через неделю.
Я открывала их одна.
На некоторых сразу увидела всё привычное: шею, руки, складку возле талии.
Но теперь рядом с этим было другое.
Вот дочь положила голову мне на плечо. Вот я поправляю ей прядь. Вот мы спорим о чём-то и одинаково подняли брови.
Раньше я не замечала, насколько мы похожи.
Тот кадр был почти в конце.
Я смеялась, держась за её локоть. Дочь смотрела на меня.
Не на мои морщины.
На меня.
Я приблизила фотографию. Потом уменьшила.
Никакого волшебства не произошло. Я не стала внезапно нравиться себе в каждом ракурсе.
Но удалять уже не захотелось.
—
Через месяц я распечатала этот снимок.
В мастерской спросили, какой размер.
Я показала руками.
— Такой.
— Довольно большой.
— Знаю.
Дома поставила рамку на комод.
Подруга пришла, посмотрела и сказала:
— А почему не выбрала ту, где вы у окна? Там ты моложе.
Я почувствовала знакомое желание оправдаться.
Потом пожала плечами.
— А здесь мне веселее.
Подруга ещё раз взглянула на фотографию.
— Это да.
Вечером дочь прислала сообщение:
«Мам, завтра заеду. Погуляем?»
Я написала:
«Давай. И телефон заряди».
«Зачем?»
«Фотографироваться будем».
А у вас много фотографий, на которых вы не стараетесь выглядеть лучше, а просто живёте? Или вы тоже всё время ждёте более удачного момента?
