— Мам, ты только не волнуйся. Подпиши вот здесь, и всё.
Пётр стоял в дверях кухни и не снимал куртку. С его ботинок на чистый линолеум стекала вода, и по комнате ползал тяжёлый запах сырости, как из подвала. Анна обернулась от плиты с половником в руке. На сковороде шипели сырники, его любимые, в детстве он съедал по пять штук подряд.
— Что подписать?
— Бумагу. Формальность. Мы с Олей всё обсудили, ты просто прочитай.
Он протянул ей прозрачный файлик. Внутри лежал лист, ещё тёплый, будто только что из принтера. Анна вытерла руки о фартук и взяла его двумя пальцами, как берут то, что может обжечь. Вверху крупно было напечатано слово «Уведомление». Ниже шли строчки, и она читала их медленно, потому что буквы вдруг начали прыгать.
Освободить жилплощадь до тридцатого ноября. Ключи передать Ольге. Для постоянного проживания предоставляется дачный участок. Анна дочитала до конца и начала сначала, но смысл не складывался. Жилплощадь. Это про её кухню, где над дверью висели часы с кукушкой. Про комнату, где она сорок лет назад качала коляску.
— Петя, это что?
— Мам, ну не делай такое лицо. Ты же умная женщина. Нам тесно, Алиска растёт, за съём мы отдаём половину зарплаты. А ты одна в двух комнатах. Зачем тебе столько? А на даче воздух, огород, тишина. Врачи сами говорят, что пожилой матери полезно жить на природе.
— Мне шестьдесят, Петя. В субботу исполнится.
— Вот именно. Поэтому и надо решить, пока ты в силах.
Он говорил быстро и не смотрел на неё, ковырял ногтем край столешницы. Анна заметила, что он делал так ещё в школе, когда приносил двойку. Тридцать пять лет, а привычка осталась.
— На даче нет отопления. Там печка, которую дед сложил, и та дымит.
— Мы всё починим. Весной. Ну, или летом.
— А зимой?
— Мам, до зимы ещё дожить надо. Потерпишь. Ты же всегда терпела.
Эти слова легли ей на грудь, как мокрое пальто. Всегда терпела. Она хотела сказать про ночные отчёты, про сапоги, которые она три зимы подклеивала, чтобы купить ему куртку, но горло стало сухим и чужим. Сырники на сковороде начали горчить. Она выключила газ.
— Подписывать я ничего не буду, — сказала она тихо.
— Да подписывай, не подписывай, это для порядка. Оля настаивает, чтобы всё оформили, чтобы потом без обид. Ключи ей отдашь, она у нас по хозяйству лучше соображает.
— Я подумаю.
— Тут думать нечего. — Он глянул на часы. — Мне бежать. В субботу в кафе, смотри, не опаздывай. Платье надень зелёное, оно тебе идёт.
Он поцеловал её в висок холодной мокрой щекой и ушёл. Дверь хлопнула. На линолеуме остались тёмные следы подошв, и Анна долго стояла и смотрела на них, не двигаясь, пока на плите остывали сырники, которые теперь никто не съест.
Вечером она так и не села ужинать. Она ходила по квартире и трогала вещи, будто видела их впервые. Тумбочку в прихожей с отбитым углом, швейную машинку под салфеткой, сервант с хрустальными вазами, которые никто никогда не доставал. Барсик ходил за ней по пятам и требовательно мяукал, потом запрыгнул на подоконник и уставился на неё жёлтыми глазами.
— Что смотришь? — спросила она. — Тебя тоже на дачу. К мышам.
Кот зевнул. Ей захотелось засмеяться, но вышел хриплый звук, похожий на кашель.
Она села на табуретку, положила файлик на колени и опять стала читать. Теперь она заметила то, чего днём не увидела. В самом низу стояла строчка «С условиями ознакомлена, претензий не имею» и пустая линия для подписи. Претензий не имею. Значит, они заранее знали, что претензии будут, и хотели застраховаться.
Эта старая квартира досталась ей от родителей. Мать с отцом получили её на заводе в семьдесят первом году, радовались как дети, таскали табуретки на себе, потому что грузовика не нашлось. Анна выросла в этих стенах. Потом принесла сюда маленького Петю из роддома, потом осталась с ним одна, когда муж собрал сумку и сказал, что ему нужно пожить для себя. Ей было двадцать пять. Она тогда не плакала, просто пошла на кухню и стала считать, хватит ли денег до аванса.
Вся жизнь потом считалась по авансам. Бухгалтерия на заводе, сверхурочные, годовые отчёты, ночи над чужими цифрами. Репетитор по математике для Пети, курсы английского, потому что без него сейчас никуда, платный институт, на который она пять лет отдавала треть зарплаты. Первый костюм для собеседования она тоже купила ему сама и сказала, носи, сын, вернёшь, когда разбогатеешь. Он засмеялся и не вернул, и даже не вспомнил.
Про дачу она вообще не хотела думать. Шесть соток в Заречье, домик из почерневших досок, веранда с разбитым стеклом. Отец строил его сам, по выходным, в одной и той же рубашке, мать растила на грядках огурцы и укроп. Анна не была там три года. В последний раз она нашла в комнате лужу под потолком, мышиный помёт на подоконнике и сиротливую банку варенья, которую никто так и не открыл. Дом тихо разваливался, а она всё откладывала. Летом руки не доходили, зимой туда не доехать.
Где она ошиблась? Мысль царапала. Может, слишком жалела? Может, не научила благодарности? Или научила, но не тому? Она вспомнила, как Петя семи лет приносил ей из школы открытки, как на Восьмое марта дарил мимозу, помятую в кулаке. Тот мальчик существовал. Или она его придумала?
В дверь постучали, два раза и один. Так стучала только Валентина, которая жила напротив уже сорок лет и никогда не звонила.
— Аня, я пирог принесла, с капустой. Ты чего света не включаешь?
Она вошла в тапках и вязаной кофте, круглая и тёплая, как всегда. Остановилась и всмотрелась.
— Ты белая как стена. Давление?
— Не давление.
— А что? Петька учудил?
Анна молча протянула ей файлик. Валентина достала из кармана очки, прочитала, потом сняла их и подержала в руке.
— Это что, он сам писал?
— Оля помогла, наверное. Слог не его.
— Слог, — повторила Валентина. — Слушай, Аня. Я тебе не говорила, но в августе, когда ты лежала в больнице, эта Оля приходила. Я ей запасной ключ дала, цветы поливать. А она ходила по комнатам с рулеткой. Я ещё подумала, зачем цветам рулетка.
— С рулеткой?
— Стены мерила. На балкон выходила, фотографировала. Я решила, ремонт хочет подарить. Дура старая.
— Не ты дура, — сказала Анна. — Я.
— Не говори глупостей. Что делать будешь?
— Не знаю, Валя. Честно не знаю. Он же сын.
— А она кто? Хозяйка? — Валентина поставила пирог на стол так, что тарелка звякнула. — Завтра зайду, обсудим. А сейчас ешь. На пустой желудок мысли хуже.
Мария позвонила около десяти. Они с Анной были старшей и младшей, шесть лет разницы, и голос сестры в трубке всегда звучал так, будто она стоит над душой. Хотя Мария за всю жизнь и пальцем её не тронула.
— Ну что, именинница, билет взяла. Приеду завтра вечером. Ты чего молчишь?
— Маша…
— Говори.
Анна рассказала. Выходило путано, она перескакивала и возвращалась. Мария слушала, не перебивая, только раз шумно выдохнула в трубку.
— Продиктуй мне, что там написано. Слово в слово.
Анна продиктовала, и каждое слово в тишине кухни звучало громче, чем на бумаге.
— Так, — сказала Мария. — Приеду не вечером, а утром. Пересяду на ранний поезд. Ты ему звонила?
— Нет.
— И не звони. Не ругайся, не плачь в трубку. Пусть думает, что ты проглотила.
— Но я не проглотила.
— Вот и хорошо. Значит, есть время подумать. Бумагу положи в сумку и возьми в кафе.
— Зачем?
— Пусть лежит. Вдруг пригодится.
Мария приехала в пятницу в восемь утра, с огромной сумкой и мокрым зонтом, с которого сразу натекла лужа на коврик. Она обняла сестру, отстранила, оглядела с головы до ног и вынесла приговор.
— Похудела. И глаза красные. Не спала?
— Спала.
— Врёшь. Ставь чайник.
Они просидели на кухне до вечера. Мария, вдова вот уже пять лет, пила чай, ела Валентинин пирог и раз за разом перечитывала бумагу, держа её на вытянутой руке, потому что очки забыла дома. Прочтёт, хмыкнет, отложит, потом опять возьмёт.
— Ты понимаешь, что эта бумага ничего не значит? Квартира твоя. Он тебя не выселит, даже если очень захочет.
— Понимаю.
— Тогда чего ты бледная?
— Маша, дело не в бумаге. — Анна подбирала слова. — Дело в том, что он её принёс. Сел напротив, смотрел мне в глаза и принёс. Я думала, у меня сын. А выходит, у меня жилец, который ждёт, когда я освобожу место.
— Ты хочешь на дачу?
— Нет.
— Так почему боишься ему сказать?
— Потому что он обидится. — Анна вдруг рассмеялась, коротко и зло. — Слышишь, что я говорю? Он меня выгоняет, а я боюсь, что он обидится.
Мария накрыла её руку своей, сухой и тёплой, с обручальным кольцом, которое она так и не сняла за все эти годы.
— Вот это, Аня, нам и придётся разобрать. Не сегодня. Но придётся.
— Что мне делать, Маша?
— Не знаю. Сначала посмотрим на них. Люди на людях часто говорят то, что дома прячут.
Вечером Мария стала вспоминать, как они в детстве прятались от грозы под столом, как отец чинил им кукол, как мать, собираясь на смену, оставляла на плите кашу под полотенцем. Анна слушала и улыбалась. В этих рассказах была такая простая, надёжная жизнь, в которой никто не требовал освободить жилплощадь.
Субботнее утро выдалось серым. Анна проснулась раньше будильника и лежала, глядя в потолок, где давно расплылось жёлтое пятно от соседей сверху. Барсик, тёплый и тяжёлый, спал у неё на ногах, а за стеной Мария шумно возилась в ванной.
«Мне шестьдесят», подумала она. Цифра казалась чужой, как номер незнакомого дома. В тридцать пять она думала, что к этому возрасту будет сидеть на скамейке и нянчить внуков. В сорок пять решила, что выйдет на пенсию и наконец съездит к морю, на которое так и не собралась за всю жизнь. В пятьдесят пять начала откладывать, но то зубы, то Пете на первый взнос. Где же тогда её собственная жизнь, если вся ушла в чужую?
А вдруг они правы? Эта мысль пришла тихо и села рядом, как кошка. Вдруг она и правда эгоистка, раз вцепилась в свои метры? Молодым тяжело, Алиска растёт, а цены такие, что квитанцию открыть рука не поднимается. А она одна. Две комнаты. Сколько ей, в конце концов, надо?
— Не думай, — сказала Анна вслух, и Барсик приоткрыл жёлтый глаз. — Просто встань и оденься.
Она надела зелёное платье, о котором просил Пётр. Оно сидело хорошо, и из зеркала на неё смотрела женщина с прямой спиной и усталыми глазами. Файлик с распечаткой она положила в сумку, между кошельком и пудреницей. Рука на секунду замерла. Зачем, подумала Анна. Никому он не нужен. Но не вынула.
Мария вышла в строгом синем костюме и оглядела её.
— Готова?
— Нет.
— Это нормально. Идём.
В такси Анна смотрела в окно. Мокрые листья прилипли к асфальту, на остановке люди прятались под козырьком, и она вдруг поймала себя на том, что завидует каждому. У каждого был простой день, в котором никто не читал ему вслух его собственную жизнь. Мария всю дорогу молчала и только перед самым кафе сказала, не поворачивая головы.
— Ты можешь ничего не говорить. Помни это.
— А если захочу?
— Тогда скажешь.
Кафе «Лукошко» помещалось в бывшем купеческом доме, с лепниной на потолке и скатертями цвета сливок. Пётр снял второй зал целиком, на тридцать человек, и всё было украшено шарами и гирляндами, а на каждой тарелке лежала карточка с именем. Карточки писала Ольга, которой было тридцать три года и которая любила, чтобы всё стояло по местам. Даже родня должна была сидеть по плану.
Сама Ольга встретила их у входа, в бежевом платье, с аккуратной причёской и папкой в руке.
— Анна Николаевна, вы во главе стола, рядом с Петей. Мария Николаевна, вам справа. Пожалуйста, не пересаживайтесь, я всё продумала.
Она чмокнула воздух возле щеки Анны. От неё пахло дорогими духами и холодом, как от нового холодильника.
— Спасибо, Оля. Красиво.
— Старались. Алиску оставили у моей мамы, ей тут будет скучно.
Анна кивнула. Внучки не будет. Она ещё удивилась, как легко это известие проскользнуло внутрь и осело там тяжёлым камешком.
Гости подходили по одному. Нина и Тамара, её коллеги ещё с завода, пришли в одинаковых шалях и с одним подарком на двоих, красивым пледом в хрустящем пакете.
— Анька, с юбилеем! Шестьдесят, ты подумай, а выглядишь на пятьдесят.
— Врёшь ты, Тамара, и не краснеешь.
— Не вру, а вдохновляю. Что такая тихая?
— Устала.
— Она не устала, она торжественная, — подхватила Нина.
Двоюродный брат Виктор с женой Раисой привезли банку мёда и целое ведро советов, как жить на пенсии. Племянница Лена фотографировала всё подряд. Валентина пришла в лучшей блузке, с брошкой в виде стрекозы, и, проходя мимо, ткнула Анну локтем в бок.
— Молчишь? — шепнула она.
— Молчу.
— Держись. Я рядом.
Сели. Официанты разнесли салаты, горячее, морс в графинах. Говорили все сразу, про погоду, про цены, про то, у кого давление. Анна кивала, отвечала и всё время чувствовала на бедре сумку, в которой лежал файлик. Он будто нагревался.
Ольга за столом то и дело смотрела на часы и быстро набирала сообщения в телефоне. К салатам она почти не притронулась. Видимо, считала, сколько всё это стоит.
Мария за соседним стулом тоже ела мало. Она разглядывала Ольгу, как разглядывают весы в магазине, подозревая, что они обвешивают. Один раз Ольга поймала этот взгляд, улыбнулась и поправила жемчужную нитку на шее.
— Милая девочка, — вполголоса сказала Мария. — Очень аккуратная.
— Очень, — отозвалась Анна.
Пётр наклонился к ней, обнял за плечи, и она почувствовала запах его одеколона, того самого, который подарила ему на тридцатилетие.
— Мам, всё хорошо? Ты сегодня тихая.
— Устала.
— Ничего. Скоро отдохнёшь.
Он сказал это так ласково, что у неё сжалось под ложечкой.
Пётр поднялся, когда принесли чай. Он был в тёмном костюме, который Анна помогала выбирать три года назад, и в галстуке, затянутом слишком туго. Он взял вилку и постучал по фужеру. Звон вышел тонкий, дребезжащий, будто стекло готово было треснуть. Разговоры стихли.
— Дорогие гости! Спасибо, что пришли. Сегодня у нас особенный день. Сегодня нашей маме, нашей Анне Николаевне, исполняется шестьдесят.
Он улыбнулся, и Анна увидела, что улыбка у него отрепетированная. Он стоял и говорил, вытянув вперёд руку с фужером, и на каждом слове чуть покачивал головой.
— Моя мама золотая. Не потому, что так принято говорить, а потому, что это правда. Золотые руки, золотое сердце. Она растила меня одна, и я только сейчас, будучи отцом, понимаю, чего это стоило. Ночные смены, чужие отчёты, стоптанные сапоги. Она ни разу не пожаловалась. Мама, ты у нас героиня.
За столом закивали. Раиса приложила платок к глазам. Нина шепнула Тамаре, что вот, правильный мальчик вырос, а Анна смотрела на сына и думала о том, что про сапоги он знает. Откуда знает? Она никогда не рассказывала. Значит, видел. Значит, помнил. И всё равно принёс бумагу.
— И вот сегодня, — Пётр сделал паузу, — мы с Олей решили сделать маме подарок, достойный её. Царский подарок.
Ольга за его плечом улыбнулась и подняла телефон, будто собиралась снимать.
— Мамочка, мы дарим тебе тишину, воздух и свободу! С первого декабря ты начинаешь новую жизнь на природе. Наша дача, твоя дача, родные места. Никакой городской суеты, никаких автобусов, только крыльцо, чай и яблони. А мы с Олей и Алиской возьмём на себя заботу о квартире, чтобы ты ни о чём не волновалась. За маму!
Он поднял фужер. Гости потянули руки со стаканами, не зная, чокаться ли, и вышло нестройно, без охоты.
— На дачу? — переспросила Тамара. — Так на дворе осень.
— Ну, не сразу, — Пётр улыбнулся шире. — К зиме обустроим.
— Дача — это дело, — одобрил Виктор. — Там воздух и яблоки.
— А квартира как же? — тихо спросила Раиса.
— Квартира останется в семье, — ответила Ольга быстро и гладко. — Мы всё продумали. Мы же о маме заботимся.
— Но она же только в августе с давлением лежала, — не унималась Нина.
Все повернулись к Анне. В зале повисла та тишина, в которой слышно, как гудит холодильник на кухне и позвякивает ложечка о блюдце. Пётр смотрел на неё и ждал. Такое лицо у него было в первом классе, когда он, запыхавшись, прибегал показать нарисованного зайца. Он ждал похвалы. Он действительно ждал, что она улыбнётся и скажет, спасибо, сынок.
В ушах у Анны всё ещё дрожал тот тонкий звон. Она подумала, как просто было бы сказать это. Спасибо. Взять фужер, чокнуться, выпить морса. Никто бы не осудил. Потом поехать домой, подписать, собрать сумки. Пусть все видят, какой у неё сын. Но она вспомнила строчку про претензии и поняла, что рука уже сама тянется к сумке.
Анна расстегнула сумку. Звук молнии показался ей оглушительным. Она достала файлик, положила его на скатерть, разгладила ладонью и встала. Ноги держали, и это её удивило.
— Спасибо, сынок. Очень красиво сказано.
Пётр просиял и кивнул Ольге.
— Можно мне ответное слово?
— Конечно, мам!
— Ты ведь тоже подготовил для меня документ, Петя. Два дня назад принёс. Мне кажется, гостям будет интересно.
Улыбка на его лице не исчезла сразу, а таяла медленно, как мороженое на солнце.
— Мам, не надо. Мы дома поговорим.
— Дома мы уже поговорили. Ты сказал, что я всегда терпела.
Она подняла листок. Руки не дрожали, дрожал только голос, но она выровняла его, как выравнивают на столе смятую скатерть, и начала читать громко и ясно, как читала годовые отчёты на собраниях.
— Уведомление. Анне Николаевне. В связи с изменением семейных обстоятельств необходимо до тридцатого ноября освободить жилплощадь по адресу улица Садовая, дом четырнадцать, квартира девять. Ключи передать Ольге. Для постоянного проживания предоставляется дачный участок в посёлке Заречье. — Анна подняла глаза. — И внизу строка. «С условиями ознакомлена, претензий не имею». А рядом место для подписи.
Она опустила лист. Было слышно, как за окном проехал трамвай. Вилка выпала у Раисы из рук, и звон прокатился по залу, как по пустому ведру.
Она обвела глазами зал. Лица были как на старой фотографии, застывшие на полуслове. Нина с мокрыми глазами, Виктор с вилкой на весу, Лена с телефоном, который так и не нашёл, на что наводиться. Ольга за плечом мужа с таким выражением, какое бывает у человека, у которого из кармана вытащили кошелёк.
— Петя, ты в своём уме? — выдохнул Виктор.
— Это личное! — Пётр вскочил, лицо пошло пятнами. — Это не для посторонних! Мама, что ты устроила?
— Я? — Анна повернулась к нему. — Это ты устроил, сынок. Я только прочитала.
Нина прижала ладонь ко рту. Тамара медленно положила салфетку и посмотрела на Петра так, будто видела его впервые, хотя знала с того дня, как он пошёл в детский сад.
— Почему же не для посторонних? — Мария встала, опираясь о край стола. Голос у неё был ровный и громкий, голос человека, который сорок лет проработал учительницей. — Ты нас позвал похлопать? Мы приехали к матери на юбилей, а не на оглашение приговора.
— Мария Николаевна, это семейное дело, — начала Ольга.
— Вот именно. А я что, чужая? — Мария повернулась к ней. — Оленька, давай я расскажу, а ты поправь, если совру. В августе, когда Аня лежала в больнице, ты ходила по её квартире с рулеткой. Мерила стены, фотографировала балкон. Валентина дала тебе ключ, думала, цветы поливать.
— Было, — подтвердила Валентина, поднимаясь, красная до корней волос. — Я виновата, но было.
— А потом ты позвонила мне, — продолжала Мария. — Спрашивала, не собирается ли сестра переписать квартиру на Петю по дарственной, потому что так проще. Я ответила, что это её дело. А ты сказала, значит, придётся иначе. Я запомнила, потому что слова странные.
Пётр медленно повернулся к жене.
— Оля, ты звонила тёте Маше? Ты говорила, что мы это только обсуждали.
— Петя, не сейчас!
Ольга сначала побелела, потом пошла красными пятнами. Жемчужная нитка на её шее дёрнулась.
— Вы всё переворачиваете! — Голос её взлетел и сорвался. — Я хотела как лучше! Мы хотели как лучше!
— Для кого? — спросила Мария.
— Для всех! — Ольга обернулась к гостям, ища поддержки. — Вы думаете, нам легко? Мы отдаём тридцать тысяч в месяц чужой тётке за конуру! Ребёнок спит в проходной комнате! А у Анны Николаевны две комнаты, и в одной стоит шкаф с хрусталём, который никто не достаёт! Ей много не надо, она одна!
— Много не надо, — повторила Анна. Слова на языке были вязкими, как остывшая каша.
— Оля, — сказал Виктор, — ты бы помолчала.
— Не буду! Я не буду молчать! Вы эгоистка, Анна Николаевна! — Ольга уже не сдерживалась. — Вы всю жизнь жили для себя, а теперь вцепились в свои метры и держите сына в чужой квартире!
— Для себя? — Валентина всплеснула руками. — Да она тебе мужа вырастила, Оля! Одна! На двух работах! Я рядом жила, я видела!
— Валя, сядь, — тихо сказала Анна. — Не надо.
Слово ударило, хотя она ждала его. Эгоистка. Так её называла свекровь, когда она не отпускала мужа на дачу каждые выходные. Так называла заведующая, когда она отказалась выйти в третью смену. Слово было старое и удобное, как веник. Им подметали любую женщину, которая однажды сказала, что устала. И Анна вдруг поняла, что столько лет носила это слово с собой, как файлик в сумке, и ни разу не вынула, чтобы рассмотреть.
Она посмотрела на сына. Пётр стоял, опираясь кулаками на стол, и в его лице проступило то выражение, которое она знала с детства. Обида. Он всегда обижался первым, так что виноватой потом оказывалась она.
— Мам, ну как ты могла? — сказал он глухо. — При всех. Я же не со зла. Мы же родные люди.
— Не со зла ты принёс мне бумагу, где написано, что я претензий не имею?
— Ты всё преувеличиваешь! Ты всегда драматизируешь! Нормальные матери радуются, когда о них заботятся!
Анна вспомнила, как Пете было десять и он разбил соседское окно мячом. Она заставила его пойти извиниться, а он неделю не разговаривал с ней и демонстративно ел один хлеб, чтобы она видела, до чего его довела. Она тогда сдалась на пятый день. Купила ему пирожное и сказала, ладно, не ходи, я сама схожу. Вот, значит, откуда это берётся. Не из Ольгиной папки, а из её собственной кухни.
— Ты меня опозорила перед роднёй! — Пётр говорил уже срываясь. — Ты понимаешь, как это выглядит?
— Выглядит так, как есть, — ответила Анна.
Руки у неё наконец задрожали, и она спрятала их под скатерть. Но тревога, жившая в ней все эти два дня, исчезла. Осталась пустота, ровная и спокойная, как чисто вымытый пол.
— Слушайте меня оба. — Она не повышала голоса, и поэтому в зале стало слышно каждое слово. — Я никуда не поеду.
— Мам…
— Не перебивай. Квартира моя. Она досталась мне от родителей, и они не для того в неё табуретки на себе таскали, чтобы я потом отдала её по бумажке. Ключи останутся у меня. Дача тоже моя. Я поеду туда, когда захочу, летом, в тёплую погоду, в гости к самой себе. И подписывать я ничего не буду. Ни сейчас, ни в ноябре. Ничего не отдам.
— Ты пожалеешь, — сказал Пётр. Голос у него стал тонким, мальчишеским. — Когда заболеешь, когда никого рядом не будет, ты вспомнишь, что я предлагал.
— Может быть, — сказала Анна. — Может, и вспомню. Но сегодня я ничего жалеть не собираюсь.
— Пойдём, Петя. — Ольга одним движением подняла папку с пола и одёрнула платье. — Нас здесь не уважают. Не будем навязываться. И не надейтесь, что мы будем приезжать по выходным! Сидите тут одна со своими метрами!
Она шагнула к столу, где в высокой вазе стоял букет белых лилий, который Пётр с утра торжественно принёс матери. Взяла его за стебли, и вода тяжёлыми каплями упала на скатерть.
— Букет мы покупали, — сказала она всем сразу. — Мы и заберём.
— Пусть берёт, — буркнула Валентина. — Зато совесть оставила.
Тамара издала звук, похожий на сдавленный кашель. Лена отвернулась к окну, плечи её тряслись, и непонятно было, от смеха или от неловкости.
Пётр помедлил. Он ещё раз посмотрел на мать, быстро, исподлобья, как смотрят на кассира, надеясь, что тот ошибся в сдаче. Анна молчала. Тогда он взял пиджак со спинки стула и пошёл за женой.
Дверь зала хлопнула. С улицы потянуло сырым сквозняком, запахом мокрых листьев и остывшего асфальта, и скатерть на ближнем столе вздрогнула. Потом дверь закрылась совсем.
— Ну вот, — сказала Мария в наступившей тишине и села, тяжело, будто весь вечер несла рюкзак с камнями.
Несколько минут никто не шевелился. Потом Валентина встала, обогнула стол, налила в Аннин фужер морса до самых краёв и поставила перед ней.
— Пей. Давай, Анечка, пей.
Анна выпила. Морс был кислый, с мятой, и от этого простого вкуса у неё вдруг подкосились ноги. Она села. Руки затряслись мелко, как у человека, который долго нёс тяжёлые сумки и наконец поставил их на землю. Но под этой дрожью было нечто другое, непривычное. Лёгкость.
— Анька, — сказала Нина, вытирая глаза салфеткой. — Сорок лет рядом сидели, а я не знала. Ты же ни слова не говорила.
— А что говорить? — Анна пожала плечами. — Не любила жаловаться.
— И зря, — отрезала Тамара. — Надо было раньше.
Виктор кашлянул, поёрзал и сказал, глядя в тарелку, что он, Аня, правда не знал, ему казалось, что дети с ней всё обсудили. Раиса сердито дёрнула его за рукав.
— Ничего, Витя. Ты тут ни при чём.
— Квартирный вопрос, — вздохнула Раиса. — Он людей портит. Только вроде люди как люди, а тут метры, и всё.
К столу подошёл официант с тортом. На нём стояли свечи в виде цифр, шесть и ноль, и он держал его двумя руками, как держат хрупкое. Лицо у него было такое, будто он вошёл в зал, где только что закончилась гроза.
— Подавать, или как? — спросил он шёпотом.
— Подавать, — сказала Анна. — Конечно, подавать. Сегодня у меня юбилей.
Свечи зажгли. Лена, у которой наконец нашлось, куда направить телефон, снимала, как Анна, зажмурившись, дует на огоньки. Потом все хлопали, и это были настоящие хлопки, неловкие, но тёплые. Пели нестройно, а Мария громче всех, фальшиво и от души.
Первый кусок торта Анна ела медленно. Крем был сладкий, чуть приторный, с лимонной корочкой. Она не торопилась. Не нужно было никуда бежать, ничего подсчитывать, ни на кого оглядываться. Это было так непривычно, что она даже не сразу назвала чувство. Облегчение.
Она ждала вины. Знала, что вина придёт, как приходит после любой резкой фразы, и приготовилась к ней, как к дождю. Но вина всё не шла. Вместо неё в голове всплыло, как она в сорок лет не купила себе зимние сапоги, потому что Пете нужны были брекеты, и как радовалась, что можно потерпеть. Тогда это называлось материнской любовью. Теперь, на пороге шестидесяти одного года, она не была уверена, что любовь и терпение одно и то же.
Она подумала о том, что слово «право» оказывается не только про законы. Право занимать своё место. Право ложиться спать, когда устала, и не вскакивать за стаканом воды для взрослого сына. Право на собственную жизнь, в которой она наконец не гостья.
— Аня, в субботу к нам с Ниной, — сказала Тамара, собирая сумку. — Чай, пирог, ни слова про детей.
— Приду.
Позже, когда гости разъехались, а они втроём, Анна, Мария и Валентина, сидели в опустевшем зале, пока официанты убирали со столов, Мария сказала.
— Они вернутся.
— Знаю.
— И что ты им скажешь?
— Не знаю, Маша. — Анна смотрела на пустую вазу, из которой забрали лилии, на тёмное пятно воды на скатерти. — Алиску жалко. Она ведь ни при чём.
— Алиска ни при чём, — согласилась Валентина. — А вот родители у неё при чём.
— Они мне её теперь не покажут.
— Покажут, — сказала Мария. — Дети всё равно находят дорогу. Допьём лучше чай. Холодный, правда.
Анна кивнула и взяла чашку. Она не знала, права ли она. Не знала, не окажется ли через год или два, что Пётр был прав насчёт одиночества и больной матери. Этот вопрос сидел в ней, как заноза, которую пока не достать. Но впервые за много лет вопрос был её собственный.
Через три месяца, в конце января, в Анниной квартире стояло такое тепло, какого она не помнила лет десять. Домоуправление наконец поменяло трубы, и батареи грели так, что пришлось приоткрыть форточку. За окном лежал синий снег, фонарь во дворе окутывала морозная дымка, и по стеклу тянулись узоры, похожие на папоротник.
Жизнь её стала неспешной. Раньше Анна ложилась с вечера, прокручивая в голове завтрашний день, и каждое утро бежала, как будто опаздывала на поезд, который давно ушёл. Теперь она вставала в семь, варила кашу, смотрела в окно на дворника с лопатой. По вторникам ходила с Ниной в бассейн, по четвергам к Валентине на чай, а в субботу к Тамаре, где никто не вспоминал про детей. Она купила торшер с жёлтым абажуром и новые шторы, плотные, цвета какао, о которых мечтала лет пятнадцать. Мария звонила каждое воскресенье и каждый раз спрашивала одно и то же.
— Ну, как ты там? Не приходили?
— Нет, Маша.
— И не звонили?
— Один раз. Я не взяла.
Это была правда. После юбилея Пётр звонил дважды, и оба раза она смотрела на светящийся экран, пока он не гас. Не из гордости. Просто каждый раз, как она протягивала руку, внутри поднималась горячая, знакомая волна, зовущая торопиться, оправдываться, уступать. Анна давала этой волне подняться и осесть. Это оказалось похоже на обучение плаванию. Сначала кажется, что утонешь, а потом вода держит.
Сообщение пришло в четверг. Она сидела на диване с вязанием, Барсик лежал рядом, раскинув пушистые рыжие лапы, и мурлыкал так, что подрагивала спица. Телефон пискнул на тумбочке.
«Мам, привет. Мы с Олей подумали и решили, что можно всё обсудить спокойно. Давай разменяем твою двушку на однокомнатную и студию. Тебе будет удобнее, а нам меньше платить за съём. Ты будешь не одна, мы рядом. Ответь, пожалуйста. Целуем».
Анна прочла дважды. Слово «целуем» показалось ей конфетой в липкой обёртке, которую суют после того, как наступили на ногу. Она положила телефон экраном вниз и взялась за спицы. Петли пошли ровно.
В дверь постучали, два раза и один.
— Принесла варенье. Малиновое, — Валентина прошла на кухню, как к себе домой. — Чего сидишь с таким лицом? Опять он?
— Написал. Про размен.
— Про размен. — Валентина опустилась на табурет. — Ну, и что ты?
— Ничего. Не отвечу.
— Совсем?
— Пока нет. Может, потом, когда сама решу, чего хочу. Валя, ты скажи, я плохая мать?
— Плохая мать не стала бы хранить его детские рисунки в серванте. — Валентина кивнула на хрустальную вазу, из-под которой торчал уголок картонки. — Налей чаю, а то варенье зря принесла.
Они пили чай. Валентина рассказывала про новую соседку сверху, у которой пять кошек и ни одного мужа, а Барсик ходил между ними, тёрся о ноги и требовал сметаны. Потом Валентина ушла, постучав на прощание в дверь два раза и один, и в квартире стало тихо.
Анна вышла на кухню, поставила чайник, и вдруг ей захотелось мандарина. Они лежали на подоконнике в миске, купленные вчера на рынке у румяной продавщицы, самые мелкие, самые сладкие. Она взяла один, тёплый от батареи, и вернулась на диван. Кожура брызнула цитрусовым маслом, и по комнате поплыл запах, который в её детстве значил Новый год.
Когда Пете было пять, он прятал мандариновые шкурки под подушку, чтобы пахло ночью. Она находила их утром и ничего не говорила.
Она ела дольки по одной, не торопясь, раскладывая косточки на блюдце. Барсик забрался на колени, потоптался и лёг, и его рыжая шерсть в свете торшера казалась медной. Анна смотрела, как за окном медленно кружатся снежинки, и вдруг поняла, что давно не чувствовала такого. Не вины, не спешки, не надобности решать всё прямо сейчас. Покой, как тёплая вода по самое горло.
Но она подумала о Петином сообщении и об Алиске, о её тонкой руке в варежке, и в груди кольнуло. Покой был, но не целый. В нём оставалась щель, в которую тянуло сквозняком.
Звонок прозвенел, когда она доедала последнюю дольку. Длинный, нерешительный, не Валентинин. Потом второй. Барсик навострил уши. Анна, не вставая, прислушалась, и за дверью раздался тоненький голос, глухой, но узнаваемый.
— Баб Ань! Баба! Это я!
Она сняла кота с колен и подошла к двери босиком, по тёплому паркету.
— Алиска?
— Да! Мы с папой. Папа сказал, на минуточку.
Из щели под дверью тянуло сыростью и холодом, запахом снега, растаявшего на ботинках. Рядом приглушённо кашлянул Пётр.
— Мам, — сказал он негромко. — Открой, пожалуйста. Нам поговорить надо. Не про квартиру.
— А Оля знает, где вы? — спросила Анна.
Он помолчал так долго, что Алиска успела вздохнуть.
— Она на работе, — ответил наконец Пётр.
— Баба, — снова тонко позвала Алиса. — А мама говорит, ты теперь на даче живёшь и нас не пустишь. А ты же дома. Я слышу, как кот мяукает.
Анна положила руку на замок. Металл был холодный, и пальцы на нём на секунду замерли.
— Баб, ну ты откроешь?
