Тихо падают в палисаднике листья. Всё лето красовались, шелестели и к осени, завершив свою летнюю миссию, легли на землю желтым ковром.
Калитка стукнула у Марьи Сергеевны, пес Шарик залаял. Он, и в самом деле, похож на шар, невысокий с длинной темной шерстью, эдакий лохматуха, любит приветствовать гостей. А своих-то он знает. Вот приедут дети, сразу выплясывает, крутится возле них.
Нет, в этот раз не дети из города, а кто-то чужой. Раз Шарик лает – явно чужой.
Марья Сергеевна выглянула в окно и сразу поняла: — Из детского дома пришли. У них тут в городке детдом неподалеку, а Марья Сергеевна живет на окраине в своем домике.
Вышла навстречу, открыла калитку – ну точно из детдома. Светлана Семеновна, давняя знакомая, стоит перед ней.
— Выручай, Сергеевна, выйди хоть на недельку, пока повара найдем, — попросила Светлана Семеновна. – Я же тебя знаю, ты в садике работала, может и нас выручишь… а то Анна Павловна не справится, тяжело одной… ну хоть временно выйди.
— Проходи, Света, — хозяйка показала на крыльцо.
— Ой, да тороплюсь, я пообещала своим, что наведаюсь к тебе, может согласишься.
Марья Сергеевна задумалась. Так-то одна нынче, пока без работы, вот наметились два места, решила узнать. А про детдом и не подумала, и не знала, что требуется им.
— Приходи завтра, начальство на месте будет, может договоритесь.
Марья Сергеевна проводила Светлану, села к окну и задумалась. Недалеко ведь, да еще сами позвали, может и поработает временно, пока найдут человека. На постоянно не хочется, возраст уже не тот. Троих они с мужем вырастили, старшему двадцать пять уже, дочери двадцать два, а младшей дочке двадцать. Все пристроены, все живут отдельно, работают. А два года назад овдовела Марья Сергеевна. Осталось только на фотографии смотреть да вспоминать.
Утром оделась нарядно, будто на праздник – уважительно отнеслась к предложению. Ее сразу в кабинет директора, там и поговорили.
— Оставайтесь, если понравится, то и постоянно можно работать, — заверили ее.
Вышла из кабинета и сразу на рабочее место, а тут детки бегают, играют. И только мальчик лет пяти стоит у окна и смотрит на нее. А глаза у него большие, темные, только грустные. Взглянула на мальчугана и как будто в сердце постучали. Сама не поняла, что это было. Идет на кухню, а у самой одна мысль: «мой парнишка, мой, будто родной всегда был».
Анна Павловна, статная повариха, чуть больше сорока ей, встретила придирчивым взглядом новенькую. Марья Сергеевна показалась ей женщиной полноватой, а тут поворачиваться шустро надо, вовремя приготовить, вовремя накормить. А потом смотрит, а новенькая свое дело знает, попусту не болтает, у кастрюли управляется как заправский повар. Выдохнула, улыбнулась. – Сработаемся, Марья Сергеевна.
Осенние дни потянулись, Марья на работу ходит, кастрюли перед глазами мелькают, а в памяти парнишка тот. Она потом узнала, как его зовут, Яша у него имя. Редкое показалось. Сам он тихий, молчаливый, стеснительный, а вот глаза у него – до сердца достанут. Марья как увидит мальчика, обнять готова и сказать: «родненький мой».
Вот жалко ей почему-то его, и будто знала его когда-то. Что это за наваждение, понять не могла. Стала интересоваться мальчишкой, оказалось, передали его из дома малютки. И было бы хорошо, если бы усыновили пока маленький еще. Но не особо он идет на контакт, не каждый сможет найти с ним общий язык.
А вот Марья, которая не в мамки, а скорей в бабушки ему годится по годам (хоть и молодая еще), нашла. Увидит его, смотрит, улыбается, достанет молча из кармана гостинец и отдаст. Потом сядут на скамеечку, это если на улице, и сидят так. Оба молчат. Она своей теплой рукой обнимет его, а он тоже жмется к ней. Во так незримые нити между ними и появились.
Так полгода прошло, дело к весне двигается. Марья Сергеевна к директору, чуть ли не в ноги падает, в глазах слезы, за Яшу просит. – Мой это мальчишка, вот будто четвёртый мой ребенок, хоть и поздний.
Валентина Васильевна усадила Марью, давай расспрашивать, о ком речь идет. Долго они беседовали, обсуждали, как же лучше сделать (директор поняла, что сердцем прикипела Марья Сергеевна к парнишке).
Когда уводила мальчика из детдома, он крепко держался за ее руку, будто боялся, что отпустит случайно и не заберет к себе. Забрала.
Так Яша оказался в маленьком уютном домике с Марьей Сергеевной.
Он рос и знал, что его приняли в семью, что теперь это его мама. Так и звал Марью. С особым трепетом называл мамой, тянулся к ней, слушался ее.
Сын и две дочери сначала удивились решению матери. Но потом, поразмыслив, поняли порыв души своей мамы, она ведь всегда была доброй. Вот когда выросли, поняли, что у их мамы больше сердце, которого хватает и на родных, и на приемного. Да в общем-то, Яша стал родным с первой встречи.
***
Быстро шло время для Марьи Сергеевы, каждый год, как пролетевшая стрела, только выпустили ее, уже полет закончился. Год за годом, и вот уже Яше шестнадцать лет.
Все он знает про себя: был в детдоме, потом Марья Сергеевна усыновила, стала ему мамой.
— Мама, а чей я?
— Мой. – Отвечала Марья Сергеевна. – Вот увидела тебя и поняла: мой ты.
Смотрит он на нее своими темными глазами, а в них все равно вопрос застыл: – А та мама, которая до тебя была… кто она…
Марья сына обняла, гладит по голове. – Я бы и сама хотела узнать, только надо ли тебе эту правду? Не рано ли?
И снова его взгляд, а в них будто крик: «Надо, надо, хочу узнать, кто же меня бросил, кому я ненужным стал».
— Мама, я от тебя не уйду никогда, ты самая лучшая мама на свете, мне так повезло, что ты у меня есть.
— Яшенька, не боюсь за себя, за тебы душа болит.
После того дня решила Марья Сергеевна узнать, как же на самом деле оказался мальчик в детдоме. И почему один? Обычно по двое, по трое, а то сразу четверо попадают в детский дом. А тут один.
— Из дома малютки поступил к нам Яша, — сказала директор. – Интересуется значит? – спросила она у Марьи и с тревогой посмотрела на нее. – Всё ему рассказать хочешь? И с матерью биологической познакомить?
— А можно? Жива она?
— Жива.
Из кабинета Марья Сергеевна вышла, держась за стеночку. Так-то она крепкая, а тут опора ей понадобилась. Шла медленно и перед глазами стояла женщина с такими же темными глазами как у Яши. Красивая женщина, с длинными чёрными косами.
Еще когда не было этого домика на окраине, жили они на другой улице, дом был старый, деревянный, но многоквартирный — барак, одним словом. В двух комнатах вырастили с мужем троих детей, многих соседей знали даже по голосу.
Крики, доносившиеся из квартиры, что ниже их была, были жуткими, всегда душу терзали Марье. Поговаривали люди, лупит он ее со всей силой. А силы этой у мужика немерено.
Детей у них уже полный дом. Она ему рожает, а он ее лупит. И помнит Марья, как хотели пожаловаться на него, удивлялись, что же она не заявит. А знающие люди говорили: такие у них «законы», не сдаст она его.
И вот росли детки, мал мала, меньше, мальчишки и девчонки, а женщина в синяках ходила.
Потом Марья Сергеевна переехала с семьей в тот самый домик. Сын старший уже отделился от них, а вскоре и младшие выпорхнули из гнезда. О прежнем месте жительства почти забылось.
И вот теперь всё сходится: и адрес, и семья та… вот только мальчик родился уже позже, когда Марья съехала, не знала она о нем.
Прежде чем Яше сказать, нашла она Лауру и ее семью. Мужа не было, видно, отдал Богу душу, пошел на небесный суд за свои бесчинства. Увидела и ахнула: она это, помнит ее хорошо, соседями почти что были.
Постарела Лаура, но не от возраста, а от тяжелой жизни. Марья ей про сына рассказала, Лаура смотрит и плачет.
— Как же так, Лаура? У тебя столько детей, все они с тобой были, теперь выросли, а самого младшего ты оставила… а мальчишка мучается, узнать хочет, кто же его мама.
Повинилась Лаура и сказала только одно: — Я хотела, чтобы у него судьба лучше была…
И Марья ни словом не попрекнула. Если бы не знала, какие побои претерпела эта женщина, может и осудила бы, но здесь не тот случай. Сняла Марья Сергеевна свои любимые золотые серьги и подала Лауре: — Это тебе за сына.
Долго потом рассказывала, каким он вырос, какой хороший и добрый парень. Шестнадцать ему.
***
Яша с матерью встретился через неделю. Увидел черноокую женщину, сердце которой ныло от прожитой жизни и от испытаний, но не было ее сердце озлобленным. Руки у нее, как два крыла… обняла мальчика, и он почувствовал родную кровь.
Еще большим подарком для Яши стала встреча с братьями и сестрами, а их у него шестеро. Это всё равно что ты от стаи от оторвался. А потом воссоединился. И счастлив он был этой встречей, потому что всё теперь знал про свою семью.
А в маленьком домике осталась его мама, которая забрала к себе, и стала самой доброй мамой на свете. Простая женщина, с лучистыми глазами, с теплыми руками и отзывчивым сердцем.
Он навещал свою биологическую маму, много общался с ней, радовался этим встречам. Три года… три года хватило Лауры, чтобы прожить, обнимая младшего сына, которого оставила в роддоме, желая ему лучшей судьбы. Видно, побои не прошли даром, нет ее больше.
Он снова ее потерял. Но были в его жизни эти три года, когда рядом с Яшей были две мамы.
Растаял снег у домика Марьи Сергеевны, скоро травушка зеленая появится, земля-то оттаивает, можно будет и огородом заняться. А еще цветы в палисаднике развести надо, и среди них любимые Яшенькины анютины глазки… Лаура их тоже любила.
Яков уже оторвался от дома мамы, но приезжает часто, торопится обнять ее. – Самая лучшая мама на свете, — говорит он, потому что знает, она впустила его в свое сердце, когда ему так это нужно было. И ждет его всегда, как родного, а потому на столе всегда мамино печенье, испеченное заботливыми руками.
