В 57 лет муж ушёл к молодой. Через год вернулся с предложением начать сначала. Но за этот год я стала совсем другим человеком. И вот это оказалось для него главным сюрпризом.
Муж ушел к молодой
Я узнала обо всём в четверг. Почему-то мне кажется важным, что это был именно четверг. Не понедельник, когда всё плохое случается по расписанию. Не пятница, когда можно было бы хотя бы напиться с подругами. Четверг. Самый бессмысленный день недели. Сергей пришёл с работы раньше обычного. Я стояла у плиты и помешивала борщ. Тридцать лет борща. Если посчитать, это примерно полторы тысячи кастрюль, и я не преувеличиваю.
Сел за стол. Не снял ботинки. Вот это меня насторожило первым делом, а вовсе не его лицо. Потому что ботинки в кухне означали, что он не собирается оставаться.
– Тамара, нам надо поговорить.
Я выключила газ. Положила ложку на подставку. Села напротив. Почему-то разгладила скатерть ладонью, хотя на ней не было ни одной складки.
– Я ухожу, – сказал он.
Тишина. За окном мальчишки гоняли мяч во дворе, и кто-то из них кричал пас, пас, словно это было самое важное на свете. Может, так оно и было.
– К кому? – спросила я.
Он назвал имя. Алина. Двадцать пять лет. Работает в его отделе. Я кивнула, будто он сообщил мне прогноз погоды. Внутри что-то обрушилось, но снаружи я кивнула.
– Давно?
– Полгода.
Полгода. Пока я варила борщ, покупала ему носки и записывала его к кардиологу на ежегодный осмотр. Полгода. Сто восемьдесят дней вранья, из которых я не заметила ни одного.
Или заметила?
Нет. Честно. Не заметила. Мне было пятьдесят семь лет, и я верила, что мужчина, который тридцать лет спит рядом, не способен на такое. Это была не наивность. Это была привычка доверять, которая с годами становится чем-то вроде близорукости. Ты просто перестаёшь видеть то, что не хочешь.
Сергей собрал вещи за два часа. Я сидела в кухне и слушала, как он ходит по квартире, открывает шкафы, шуршит пакетами. Он забрал зимнюю куртку, хотя на дворе был июнь. Видимо, планировал надолго.
Когда он стоял в прихожей с двумя сумками, я вышла из кухни.
– Борщ на плите, – сказала я. – Если хочешь, возьми с собой. Кастрюлю потом вернёшь.
Он посмотрел на меня так, будто я сошла с ума. Может, это и было бы самой адекватной реакцией. Но я не сходила с ума. Я просто не знала, что ещё сказать мужчине, с которым прожила тридцать лет и который уходит к девочке, годящейся ему в дочери. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Борщ остыл. Я села на пол в коридоре и просидела там до темноты.
Первую неделю я не плакала. Это не потому, что я сильная. Просто организм не понимал, что произошло. Как при серьёзной травме, когда боль приходит не сразу, а через несколько часов, когда адреналин отступает и тело наконец осознаёт масштаб повреждений.
Боль пришла на восьмой день. Я мыла посуду и вдруг увидела его чашку. Синюю, со сколом на ручке. Он пил из неё каждое утро. Кофе, две ложки сахара, немного молока. Я держала эту чашку и ревела так, что соседка снизу позвонила в дверь и спросила, не нужна ли скорая. Потом были звонки. Свекровь. Его сестра. Мои подруги. Все знали. В нашем маленьком городке новости расходятся быстрее, чем вирусы. Свекровь позвонила первая.
– Тамарочка, ты его прости. Мужики, они как дети. Наиграется и вернётся.
Я подумала: ему пятьдесят девять лет. Какой ребёнок? Но промолчала.
Его сестра Валентина была более прямолинейной:
– Ты, конечно, сама виновата. Запустила себя. Мужчину надо держать.
Запустила себя. Я работала бухгалтером на полную ставку, вела дом, вырастила двоих детей, похоронила обоих родителей и ухаживала за его матерью, когда та сломала шейку бедра. Но да. Запустила себя. Не ходила в спортзал. Не делала ботокс. Преступление века.
Моя подруга Женя сказала проще:
– Козёл. Давай выпьем.
Мы выпили. Потом ещё раз. Потом я перестала пить и начала думать. Думать было больно. Но полезно.
Первое, что я поняла: мне пятьдесят семь лет, и я понятия не имею, кто я без него. Тридцать лет я была женой Сергея. Мамой Кости и Даши. Бухгалтером в строительной фирме. Невесткой Зинаиды Павловны. Всё это были роли. Как костюмы, которые я надевала каждое утро, не задумываясь, что под ними.
А что под ними?
Я стояла перед зеркалом в ванной и смотрела на женщину, которую видела каждый день, но никогда толком не разглядывала. Морщины у глаз. Седина, которую я закрашивала каждые три недели. Руки с короткими ногтями, потому что длинные мешают печатать. Обычная женщина. Не красавица. Не дурнушка. Просто женщина, которая тридцать лет жила для других и забыла спросить себя, чего хочет она.
Чего я хочу?
Вопрос звучал дико. Как если бы меня спросили на марсианском языке. Я стояла перед зеркалом и не могла ответить.
Но знаешь, что самое странное? Этот вопрос, на который я не могла ответить, оказался самым важным вопросом в моей жизни. Важнее, чем выйдешь за меня в восемьдесят девятом году. Важнее, чем мальчик или девочка в девяносто третьем. Важнее всего.
Потому что впервые за тридцать лет ответ зависел только от меня.
Перемены начались с мелочей. С таких маленьких, почти незаметных вещей, что я сама не сразу поняла, что меняюсь. Сначала я перестала варить борщ. Не из принципа. Просто зачем варить пять литров на одного человека? Я стала покупать себе то, что хотела: авокадо, которое Сергей называл зелёной мыльной гадостью, креветки, хороший сыр. Я ела в тишине, не торопясь, и это было непривычно и прекрасно.
Потом я пошла на курсы фотографии. Это было моё старое увлечение, которое я забросила ещё в девяностых, когда родился Костя и стало не до камеры. Плёночный Зенит лежал на антресолях тридцать лет. Я достала его, протёрла объектив и записалась на курсы при городском центре культуры.
Преподавателю было тридцать два года. Он носил серьгу в ухе и называл всех на ты. Мне поначалу было неловко сидеть среди молодых ребят, которые щёлкали на цифровые камеры и обсуждали какие-то фильтры. Но когда я показала свой Зенит, они обступили меня, как дети обступают фокусника.
– Вот это вещь! – сказал преподаватель. – Настоящая оптика. Без обмана.
Без обмана. Мне понравилось это определение.
Я стала снимать. Город, дворы, людей. Старушку, которая каждое утро кормила голубей у почты. Мальчика с велосипедом на фоне граффити. Лужу, в которой отражалось небо так, что казалось, земля прозрачная.
Женя увидела мои снимки и сказала:
– Тамара, у тебя глаз. Почему ты бросила это?
Потому что жизнь случилась. Дети, работа, борщ. Тысяча пятьсот кастрюль.
На работе тоже начало меняться. Я двенадцать лет сидела на одной и той же должности, потому что Сергей говорил: Зачем тебе повышение? Лишняя головная боль. Теперь Сергея не было, и головная боль показалась мне привлекательной. Я пошла к директору и сказала, что хочу взять на себя финансовый отдел. Он удивился. Но согласился, потому что лучше меня цифры в этой фирме не знал никто.
Зарплата выросла почти вдвое. Я смотрела на первую расчётку и не верила. Не деньгам. А тому, что мне хватило наглости попросить.
В октябре мы с Женей полетели в Калининград. Просто так. Не по путёвке, не на море, не к родственникам. Просто две женщины, пятьдесят семь и пятьдесят четыре года, решили посмотреть на Балтику. Мы гуляли по набережной, и ветер трепал волосы, и солёный воздух щипал губы, и я вдруг почувствовала такое острое, незнакомое счастье, что остановилась посреди тротуара.
– Ты чего? – спросила Женя.
– Я счастливая, – сказала я.
– Ну наконец-то, – ответила она и потянула меня в кафе.
Там я попробовала марципан. Впервые в жизни. В пятьдесят семь лет. Представляешь? О Сергее я старалась не думать. Получалось не всегда. Информация просачивалась через детей. Костя звонил раз в неделю и старательно не упоминал отца. Даша была менее дипломатичной.
– Мам, папа записался в спортзал, – сказала она как-то. – Представляешь? Он, который последний раз бегал в армии.
Я представляла. Сергей, пятьдесят девять лет, сто два килограмма, на беговой дорожке. Зрелище, вероятно, монументальное.
– И покрасил волосы, – добавила Даша.
– В какой цвет?
– В каштановый.
Я засмеялась. Первый раз за месяцы засмеялась по-настоящему, до слёз, до боли в животе. Каштановый. Сергей, который всю жизнь стригся в одной и той же парикмахерской у дяди Миши за триста рублей, теперь красит волосы в каштановый.
Даша тоже засмеялась, но потом вдруг замолчала.
– Мам, тебе правда смешно?
– Мне правда смешно.
Это была первая минута, когда я поняла, что выживу.
Зима прошла быстро. Я работала, снимала город в инее, ходила на выставки, научилась готовить тайский суп с кокосовым молоком и записалась на йогу. Йога в пятьдесят семь лет, это отдельная комедия. Моё тело гнулось, как старая труба, и на первом занятии я не могла коснуться пальцами ног. Тренер сказала: ничего, главное дышать. Я дышала. К февралю коснулась.
А ещё я сделала ремонт в спальне. Убрала его тумбочку, тяжёлые шторы, которые он любил, и бежевые обои, которые я ненавидела двадцать лет, но терпела, потому что зачем тратиться на ремонт, и так нормально.
Теперь стены были серо-голубые. Как небо над Балтикой в то октябрьское утро.
Я купила новое постельное бельё. Белое, хрустящее, пахнущее лавандой. Легла посередине кровати, раскинув руки, и лежала так, занимая всё пространство. Никто не храпел рядом. Никто не тянул одеяло. Никто не включал телевизор на ночь. Тишина была не пустая. Она была моя. Он появился в мае. Через одиннадцать месяцев и шестнадцать дней. Не то чтобы я считала. Воскресное утро. Я пила кофе на кухне и редактировала фотографии на ноутбуке. Звонок в дверь. Открыла и увидела его. Похудевший. Каштановые волосы уже отросли и потеряли цвет, корни были серебристые. Под глазами тени. Рубашка мятая, но дорогая, не из его привычного ассортимента.
– Привет, – сказал он.
– Привет.
Мы стояли друг напротив друга, и я думала: раньше мне было бы больно. Раньше у меня бы дрожали руки, пересохло во рту, ноги стали бы ватными. А сейчас я просто стояла и смотрела на мужчину, которого знала тридцать лет. Как на старую фотографию. Узнаваемо, но далеко.
– Можно войти? – спросил он.
Я посторонилась. Он вошёл, снял ботинки. На этот раз снял. И прошёл на кухню.
Он сел за стол, на своё старое место. Стул был тот же. Скатерть другая.
– Новые обои? – спросил он, хотя на кухне обоев не было.
– В спальне, – ответила я.
Он замолчал. Потом посмотрел мне в глаза. Долго собирался с духом, я это видела. Видела, как он сжимает пальцы под столом, как двигает челюстью, как делал всегда, когда волновался.
– Тамара. Давай начнём сначала.
Я поставила чашку на стол. Медленно. Очень медленно. Чтобы выиграть время.
– Начнём что? – спросила я.
– Всё. Нашу жизнь. Я вернусь. Мы будем жить как раньше.
Как раньше. Борщ, носки, ежегодный осмотр у кардиолога. Бежевые обои и чужие сны по телевизору.
– Почему? – спросила я.
Он не ответил. Встал, прошёлся по кухне, остановился у окна. За окном мальчишки гоняли мяч, точно так же, как год назад. Только мальчишки выросли, и мяч был другой.
– Потому что я ошибся, – сказал он.
Я ничего не ответила. Налила ему кофе и ждала.
Он не стал рассказывать подробности в тот день. Допил кофе, посидел минут двадцать и ушёл. Оставил свой вопрос висеть в воздухе, как дым.
А вот родственники стали звонить сразу. Видимо, он обзвонил всех заранее.
Свекровь:
– Тамарочка, он понял свою ошибку. Ты же умная женщина, ты простишь.
Валентина:
– Тамара, не упрямься. Тебе пятьдесят семь, куда ты одна? Кому ты нужна?
Вот это кому ты нужна ударило. Не потому, что я поверила. А потому, что год назад поверила бы. Год назад эта фраза сработала бы, как отмычка, и я бы открыла дверь, и впустила его, и снова варила борщ, и закрашивала седину каждые три недели, и жила для других, не спрашивая себя ни о чём. Но за этот год внутри меня выросло что-то новое. Не злость. Не обида. Что-то другое. Может быть, это называется уважением к себе. Звучит просто. Но мне потребовалось пятьдесят семь лет и одно предательство, чтобы этому научиться.
Даша позвонила вечером.
– Мам, ты как?
– Нормально.
– Он правда приходил?
– Правда.
– И что ты решила?
– Ничего. Пока ничего.
Даша помолчала.
– Мам, ты знаешь, что он расстался с Алиной?
Я знала. Вернее, догадывалась. Мужчины не возвращаются к бывшим жёнам от большого счастья.
– Знаю, – сказала я.
– И ты знаешь почему?
– Нет.
– Я тоже нет. Он никому не рассказывает.
Ну конечно не рассказывает. Сергей никогда не умел говорить о том, что его мучает. Тридцать лет он прятал свои чувства за газетой, за телевизором, за фразами вроде всё нормально и что ты выдумываешь.
Он пришёл снова через неделю. И ещё через три дня. И ещё.
Каждый раз садился на своё место, пил кофе и молчал. Иногда говорил о погоде. Иногда о детях. Один раз похвалил новые шторы. Но о главном не говорил, а я не спрашивала.
Мне было не всё равно. Было бы враньём сказать, что мне наплевать. Тридцать лет рядом с человеком не стираются за одиннадцать месяцев, какой бы красивой ни была Балтика и какими бы хрустящими ни были простыни. Но внутри что-то изменилось. Я больше не ждала. Не ждала его. Не ждала объяснений. Не ждала, когда кто-нибудь решит за меня, как мне жить.
Я фотографировала. Ходила на йогу. Готовила себе тайский суп. Читала. Смеялась с Женей. Планировала поездку в Суздаль в июне.
И вот на четвёртый визит он наконец заговорил.
Это был вечер. Мы сидели на кухне, и за окном было светло, потому что белые ночи подступали к городу, и воздух пах сиренью с соседского куста.
Сергей крутил в руках ложку. Чай давно остыл.
– Ты хочешь знать, что произошло, – сказал он. Не вопрос. Утверждение.
– Хочу, – ответила я.
Он поставил ложку. Выпрямился. Посмотрел не на меня, а куда-то мимо, в стену, где раньше висели часы с кукушкой, а теперь висела моя фотография балтийского заката.
– Алина хорошая, – начал он.
Я ничего не сказала. Подождала.
– Она правда хорошая. Не плохая. Не злая. Просто… молодая.
Он замолчал. Я видела, как ему трудно. Как он подбирает слова, которые не привык подбирать, потому что тридцать лет обходился без них.
– Я думал, что начну новую жизнь. Что буду чувствовать себя моложе. Свободнее. Что мне нужно было именно это. Но оказалось…
Пауза. Длинная. За окном мальчишки кричали гол!
– Я уже не молодой муж. Я… папочка.
Это слово он произнёс с такой усталостью, что мне стало его почти жалко. Почти.
– Она звонила мне с работы, если у неё ломался принтер. Не в техподдержку. Мне. Потому что я разберусь. Её подруги приходили к нам в гости и сидели до двух ночи, и я не мог сказать, что мне завтра вставать в шесть, потому что выглядело бы, как будто я старик.
Он потёр лицо ладонями.
– Я оплачивал всё. Квартиру. Её курсы. Её машину. Её отпуск. Это не было проблемой вначале. Я хотел. Мне нравилось быть щедрым. Но потом…
Он снова замолчал. Я подлила ему горячего чаю. Он обхватил чашку обеими руками, как замёрзший.
– Потом это стало не щедростью. Это стало моей функцией. Я был не мужчиной рядом с ней. Я был тем, кто решает проблемы. Кран потёк, Серёжа починит. Налоговая прислала письмо, Серёжа разберётся. Хочу новый телефон, Серёжа купит. Она не требовала грубо. Она просто… привыкла. И я привык. И однажды проснулся утром и понял, что мне шестьдесят лет, я живу в чужой квартире с чужой мебелью, слушаю чужую музыку, и рядом лежит красивая молодая женщина, которой я гожусь в отцы. И она смотрит на меня именно так. Как на отца. Который обязан заботиться.
Он поднял глаза.
– С тобой было не так. Ты никогда не смотрела на меня как на кошелёк. Ты была… партнёром.
Я молчала. Слушала. Пила чай.
Он продолжал:
– Я не виню Алину. Она молодая. У неё свои представления о том, как всё устроено. Для неё это было нормально. Она искала взрослого, который возьмёт на себя мир. А я искал молодость, которую невозможно купить.
За окном стало тише. Мальчишки разошлись по домам. Сирень пахла так густо, что казалось, её запах можно потрогать.
– Я устал, Тамара, – сказал он тихо. – Я устал быть папочкой.
Я смотрела на него. На этого мужчину, который год назад вышел из нашей квартиры с двумя сумками и верой в новую жизнь. На его серебристые корни, на морщины, которых стало больше, на руки, которые я знала наизусть. Мне было его жалко. По-настоящему. Не снисходительно, а по-человечески. Потому что я понимала эту усталость. Я сама так устала быть чьей-то функцией. Разница в том, что я устала от этого внутри брака, а он устал от этого снаружи.
Он ждал ответа. Я видела это по его глазам, по тому, как он сидел, чуть наклонившись вперёд, как человек, который ждёт приговора.
Мне было пятьдесят восемь. Ему шестьдесят. Цифры, которые когда-то казались мне старостью, а теперь не казались ничем. Просто числа. Я встала. Подошла к подоконнику, где стоял мой Зенит, старый, потёртый, с царапиной на корпусе. Взяла его в руки. Тяжёлый, надёжный, настоящий.
– Серёжа, – сказала я.
Он поднял голову.
– Ты знаешь, что я начала фотографировать?
Он кивнул.
– Знаешь, что меня пригласили на городскую выставку?
Он не знал. Я видела удивление на его лице.
– Знаешь, что я поднялась на работе, теперь веду весь финансовый отдел? Что была в Калининграде? Что научилась готовить том ям? Что каждое утро делаю стойку на лопатках, и тренер говорит, что у меня прогресс?
Он молчал.
– Ты ушёл, – сказала я, – и забрал с собой мою старую жизнь. Всю. Целиком. Борщ, носки, бежевые обои. Забрал женщину, которая не знала, чего хочет, потому что тридцать лет хотела того, чего хотел ты. И знаешь что?
Он смотрел на меня, не моргая.
– Спасибо тебе за это.
Тишина. Долгая. Густая, как сирень за окном.
– Спасибо? – повторил он.
– Да. Ты сделал мне больно. Очень больно. Я сидела на полу в коридоре до темноты и не могла встать. Я ревела в чужую чашку. Я слушала, как твоя сестра говорит, что я запустила себя. Это было унизительно. И это было необходимо.
Я поставила камеру обратно на подоконник.
– Потому что без этой боли я бы никогда не нашла себя. Мне потребовалось тридцать лет и одно предательство, чтобы понять, что у меня есть собственная жизнь. И она мне нравится, Серёжа. Она мне очень нравится.
Он сидел, не двигаясь. Его руки лежали на столе, и я видела, как побелели костяшки пальцев.
– Ты не хочешь начинать сначала, – сказал он. Не вопрос.
– Я не хочу начинать сначала, – подтвердила я. – Потому что сначала иначе говоря это не вернуться туда, где я была невидимой. А я только что научилась себя видеть.
Он опустил голову. Долго сидел так. Потом тихо спросил:
– И что мне делать?
Я села напротив него. Положила ладони на стол, рядом с его руками, но не касаясь.
– Может быть, то же самое, что сделала я. Найти себя. Не в молодой жене. Не в старой. В себе.
Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я не видела тридцать лет. Растерянность. Настоящая, непритворная растерянность мужчины, который впервые в жизни не знает, куда идти.
– Ты изменилась, – сказал он.
– Да, – ответила я. – Изменилась.
– И тебе правда хорошо одной?
Я подумала. Честно подумала, без желания его ранить или впечатлить.
– Мне хорошо с собой, – сказала я. – Это разные вещи.
Он ушёл в тот вечер тихо. Не хлопнул дверью, не просил, не угрожал. Просто обулся, постоял на пороге и сказал:
– Тебе идут эти стены. Серо-голубые.
Я улыбнулась.
– Спасибо.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Но в этот раз я не села на пол. Я вернулась на кухню, налила себе свежего чаю и открыла ноутбук с фотографиями.
На экране была серия из парка. Старая скамейка, облупленная краска, и на ней маленькая девочка лет пяти ест мороженое с таким сосредоточенным лицом, будто это самое важное дело на свете. Рядом сидит бабушка и смотрит на внучку с выражением, которое я всю жизнь принимала за усталость. А теперь поняла, что это покой. Покой человека, который наконец перестал торопиться.
Я назвала эту фотографию Время.
Свекровь позвонила на следующий день.
– Тамара, ты с ума сошла? Отказала ему?
– Зинаида Павловна, – сказала я спокойно, – я не отказала. Я выбрала.
– Что ты выбрала?!
– Себя.
Она замолчала. Надолго. Потом сказала неожиданно тихо:
– Мне бы в твои годы такую наглость.
И повесила трубку.
Я стояла с телефоном в руке и улыбалась. Потому что в голосе Зинаиды Павловны, за ворчанием и возмущением, я услышала кое-что новое. Уважение. Маленькое, непривычное, неловкое. Но настоящее. Валентина не звонила две недели. Потом написала сообщение: Ты молодец. Не говори Серёже, что я так сказала. Я не сказала.
Прошло ещё три месяца. Лето кончилось. Я съездила в Суздаль, там были белые церкви на фоне зелёных холмов, и я снимала их на рассвете, когда туман стелился по реке и всё выглядело так, будто время остановилось в каком-то очень хорошем месте.
Мне исполнилось пятьдесят восемь. Даша подарила мне новый объектив для Зенита. Костя прислал открытку с Сахалина, где он работал инженером. Женя устроила ужин у себя и позвала ещё трёх подруг, и мы смеялись до полуночи, и я вдруг поняла, что не помню, когда последний раз так смеялась в браке.
На выставке мою серию Дворы повесили у входа. Первую. Мою. Рядом были работы профессионалов, молодых ребят с дорогими камерами и дипломами художественных школ. А у входа висели мои снимки, сделанные на тридцатилетний Зенит женщиной, которая год назад не знала, кто она без мужа. Ко мне подошёл мужчина, лет шестидесяти, седой, в хорошем пиджаке. Долго смотрел на фотографию старушки с голубями.
– Это ваша?
– Моя.
– У вас глаз хорошо схватил кадр, – сказал он.
Второй раз за год мне сказали эту фразу. И второй раз я почувствовала, что это правда. Сергей позвонил в ноябре. Голос был другой. Не просящий. Не виноватый. Просто… спокойный.
– Тамара, я записался на курсы столярного дела.
– Что? – переспросила я.
– Столярное дело. Помнишь, отец учил меня в детстве? Я всегда хотел вернуться к этому.
Я помнила. Его отец был краснодеревщиком. Умер, когда Сергею было двадцать пять. Он никогда не говорил об этом, но в гараже хранил отцовские стамески, завёрнутые в мягкую тряпку.
– Помню, – сказала я.
– Я сделал табуретку, – сказал он, и в его голосе было что-то такое, что я не слышала двадцать лет. Гордость. Детская, чистая гордость. – Кривая. Но она стоит.
Я улыбнулась в трубку.
– Пришли фотографию.
– Ты же фотограф, – сказал он. – Может, сама снимешь?
Мы помолчали. Не тяжело. Легко. Как молчат люди, между которыми всё сказано.
– Может быть, – ответила я.
И это может быть не было обещанием. Не было прощением. Не было возвращением.
Это было начало чего-то нового. Не сначала, как он просил тогда, в мае. Не повторение прошлого. Что-то, чего ещё не было. Два человека, которые наконец нашли себя. По отдельности. И теперь, может быть, смогут увидеть друг друга по-настоящему.
Может быть. А может, и нет. И это тоже нормально.
Вечером я достала Зенит, вышла во двор и сфотографировала сирень. Она давно отцвела, и вместо тяжёлых гроздьев остались только сухие метёлки. Но в закатном свете они выглядели красиво. По-другому красиво. Не весенней красотой, а осенней. Той, которая знает, что лето позади, и не притворяется, что это страшно.
Я посмотрела на снимок.
Хорошо получилось.
Знаешь, мне пятьдесят восемь лет. У меня морщины у глаз, седина, которую я больше не закрашиваю, и руки с короткими ногтями. У меня старый фотоаппарат, новый объектив, серо-голубая спальня и тайский суп в холодильнике.
У меня нет мужа. Нет борща на плите. Нет бежевых обоев. У меня есть я.
