«Ваша мама целуется с чужим мужчиной», — написала соседка. Дочь приехала через сорок минут — и увидела то, чего совсем не ожидала
Нина стояла посреди двора в чужом пальто.
Пальто было тяжёлое, бордовое, с огромным меховым воротником. Под ним страшно чесалась шея, но поправить воротник не позволяли.
Напротив стоял мужчина с приклеенными усами.
— Ну что, дорогая, попробуем ещё раз? — спросил он.
— Только на ногу больше не наступайте.
— Постараюсь.
Он наклонился к ней.
И тут за спиной раздалось:
— Мама?!
Нина закрыла глаза.
Из всех людей, которые могли сейчас появиться во дворе, дочь была самым неподходящим.
— Стоп! — крикнул молодой человек возле камеры. — Кто вошёл в кадр?
Дочь переводила взгляд с матери на мужчину. Потом на камеру. Потом снова на мать.
Мужчина отклеил ус.
— Кажется, у нас семейная сцена, — сказал он. — Я пока отойду.
—
Объявление Нина нашла случайно.
«Для съёмок короткометражного фильма требуются женщины от пятидесяти пяти лет».
Она перечитала.
Обычно после слов «от пятидесяти пяти» предлагали измерить давление или купить ортопедическую подушку.
Здесь предлагали сниматься.
Нина отправила фотографию.
Ту, где стояла возле дачного забора с ведром огурцов. Другой, на которой была видна целиком, не нашлось.
Через день ей позвонили.
— Вы могли бы прийти на пробы?
— Я никогда не снималась.
— Ничего страшного.
— И огурцы сейчас уже закончились.
На том конце засмеялись.
— Без огурцов тоже подойдёте.
—
Дочери она не сказала.
Не потому, что запрещала.
Просто Света умела беспокоиться так убедительно, что любое начинание заканчивалось ещё до начала.
Нужно было проверить людей, место, договор, отзывы, погоду и возможное влияние волнения на организм.
Часть этого Нина и сама проверила. Узнала, кто снимает фильм, прочитала условия, встретилась с группой.
Но обсуждать с дочерью, не поздно ли ей изображать чужую любовь, не захотела.
Ей было шестьдесят три.
После выхода на пенсию оказалось, что свободного времени много, а рассказать вечером особенно нечего.
В магазин сходила.
Бельё высохло.
У соседей опять сверлили.
Нина устала быть человеком, у которого главным событием дня становилась удачная покупка сметаны.
—
На пробах ей дали короткую сцену.
Женщина встречает мужчину, которого не видела тридцать лет.
Нужно было сказать:
— Ну здравствуй, горе моё.
Нина прочитала бодро, как объявляла раньше покупателям, что касса закрывается.
Режиссёр осторожно спросил:
— А можно чуть теплее?
Она попробовала.
Получилось как поздравление от профсоюза.
Все помолчали.
— Давайте представим, что вы долго на него сердились, — предложил режиссёр. — Но всё-таки рады.
Нина посмотрела на пустой стул напротив.
Вспомнила бывшего мужа, который однажды пришёл чинить ей кран и принёс любимые абрикосы.
Кран он так и не починил.
Абрикосы были вкусные.
— Ну здравствуй, горе моё, — сказала она.
Режиссёр перестал писать.
— Вот. Это и оставим.
—
Съёмки начались в субботу.
Нину накрасили, причесали и выдали бордовое пальто.
Её партнёром оказался Леонид Борисович, актёр небольшого театра.
Он первым пожал ей руку.
— Если забудете текст, не пугайтесь. Я тоже забываю. Просто делаю это уверенно.
Первые полчаса Нина всё время смотрела в камеру.
Следующие полчаса старалась не смотреть настолько, что выворачивала голову.
Потом никак не могла одновременно открыть калитку, поставить сумку и произнести слова.
— В жизни я всё это умею, — оправдывалась она.
— Верим, — ответили ей.
К обеду стало получаться.
Осталась последняя сцена: мужчина целует героиню в щёку, она берёт его под руку, и они уходят во двор.
Именно первый неудачный дубль увидела соседка из окна.
—
Света стояла возле камеры с телефоном в руке.
— Мне написали, что ты…
— Целуюсь? — подсказала Нина.
Дочь кивнула.
— Ну пока плохо получается. Мы уже пятый раз пробуем.
Кто-то из группы фыркнул.
Света огляделась.
На верёвке висел микрофон. Девушка с кисточкой поправляла грим Леониду Борисовичу. Возле стены стоял стол с термосами и печеньем.
Всё это не было похоже на беду, которую дочь успела представить по дороге.
— Почему ты мне не сказала?
Нина поправила воротник.
— Хотела сначала попробовать. Вдруг бы не взяли.
— Мам, я сорвалась с работы!
— Зачем?
Света открыла рот.
Потом посмотрела на сообщение.
Нина мягко спросила:
— Ты могла сначала позвонить?
— Ты не отвечала.
— Телефон в сумке. Я работаю.
Она сама удивилась, как приятно прозвучало последнее слово.
—
Света осталась до конца съёмок.
Сначала стояла в стороне.
Потом помогла подержать отражатель, потому что подул ветер. Ей объяснили, куда направлять свет, и она отнеслась к этому с такой серьёзностью, будто от серебристого круга зависел годовой отчёт.
Нина снова вышла к калитке.
Леонид Борисович наклонился.
На этот раз не наступил ей на ногу.
Она взяла его под руку.
— Снято! — сказал режиссёр.
Нина обернулась к дочери.
Та улыбалась.
Без тревоги.
Просто смотрела на мать, у которой получилось.
—
Фильм показывали через два месяца в маленьком зале.
Нина купила новое платье, но пальто надевать отказалась даже по погоде.
— Я в том бордовом на всю зиму находилась.
Пришла со Светой.
Леонид Борисович занял им места и протянул Нине маленький букет.
— Нашей дебютантке.
Когда она появилась на экране, первым желанием было спрятаться.
Слишком крупное лицо.
Слишком слышно дыхание.
Потом прозвучала её реплика, и в зале кто-то тихо засмеялся.
Там, где и должен был.
Нина выпрямилась.
Смотрела уже не на свои морщины, а на женщину, которая решилась открыть калитку человеку из прошлого.
Сцена длилась меньше двух минут.
Две минуты, ради которых она неделю учила четыре строчки, мёрзла, чесалась под воротником и шесть раз целовалась с актёром.
Ей понравилось.
—
После показа дочь сказала:
— Мам, ты настоящая.
— А до этого какая была?
— Ты понимаешь.
Нина понимала.
На следующий день соседка перехватила её возле лифта.
— Ну что, мужчина-то оказался ненастоящий?
— Самый настоящий.
— А поцелуи?
— По работе.
Соседка разочарованно поджала губы.
Нина нажала кнопку.
Потом добавила:
— Но в четверг мы идём в театр. Уже без камеры.
Двери лифта закрылись раньше, чем последовал следующий вопрос.
Нина посмотрела на своё отражение в металлической панели и поправила шарф.
Впервые за долгое время ей совершенно не хотелось ничего объяснять заранее.
А вы решились бы попробовать себя в чём-то неожиданном после шестидесяти — даже если близкие сначала решили бы, что вы чудите?
