Я считала, что невестка живёт за счёт моего сына. Пока однажды не пришла к ней на работу
— Только Артёму не говорите, что видели меня здесь.
Невестка стояла передо мной в сером рабочем фартуке. На резиновой перчатке белела пена, возле ноги — ведро с мутной водой.
Я держала направление на обследование и не могла отвести глаз от её рук.
— Ты же дизайнер.
— Я и есть дизайнер, Галина Викторовна.
Из кабинета выглянула медсестра:
— Девочки, здесь потом домоете. У нас пациентка.
Девочки.
Мне шестьдесят один, Лене тридцать четыре. А нас обеих сейчас попросили отойти, потому что мы мешали.
Я шагнула к стене.
— Артём знает?
Лена сняла одну перчатку.
— Нет. И я бы хотела сама ему сказать.
Я не любила невестку.
Не так, чтобы скандалить или не пускать на порог. Просто считала, что сыну с ней не повезло.
Артём работал в мебельной компании. Уставал, ездил по заказам, звонил мне вечером:
— Мам, сил вообще нет.
А Лена сидела дома за компьютером.
«Проект делаю». «Правки пришли». «Клиент согласовывает».
Работы я не видела. Денег — тоже. Зато видела доставку продуктов, новую лампу на её столе и то, как сын сам накладывает себе ужин.
— Мужчину кормить надо, — сказала я однажды.
Лена посмотрела на его полную тарелку.
— Он ест, Галина Викторовна.
Артём рассмеялся, и я обиделась на неё ещё сильнее.
За восемь лет я научилась произносить «Леночка» так, что сын не замечал ничего, а невестка сразу выпрямляла спину.
На семейных праздниках я спрашивала, не пора ли ей найти постоянную работу. Когда она покупала обувь, говорила, что Артёму давно нужна куртка. Когда они не приезжали, была уверена: она не пустила.
И вот теперь Лена мыла пол в медицинском центре.
После обследования я нашла её у служебного выхода.
— Давно ты здесь?
— Третий месяц.
— А твои проекты?
— Остались два небольших. Остальные закончились. Новые пока не нашла.
— Почему Артём не поможет?
Она посмотрела на меня странно.
— Он помогает.
— Значит, денег не хватает? Вы можете хоть раз не заказывать еду и нормально готовить.
Лена медленно застегнула куртку.
— Мы не заказываем готовую еду. Нам привозят продукты. И то давно уже не привозят.
Мне стало неловко, но я продолжала:
— Тогда куда всё уходит?
Невестка устало прислонилась к стене.
— Спросите сына.
— Он мне ничего не рассказывает!
— А я не могу всё время рассказывать за него.
Она ушла на остановку. Я смотрела ей вслед и впервые заметила: коричневые ботинки, которые я помнила ещё с позапрошлой осени, она всё ещё носит.
Артём пришёл вечером.
Я поставила перед ним чай и спросила прямо:
— Что у вас с деньгами?
— Нормально.
— Лена работает уборщицей.
Он застыл с ложкой в руке.
— Где?
— В медицинском центре. Три месяца. Что происходит?
Сын отодвинул чашку.
Долго молчал. Потом сказал:
— Компания закрыла наш отдел ещё зимой.
— Ты же на работу ездишь.
— На заказы. Собираю кухни, шкафы. Что найду.
— Почему не сказал?
Он посмотрел на меня почти сердито:
— А чтобы ты начала звонить каждый день и спрашивать, устроился ли я?
— Я бы помогла.
— Мам, ты бы переживала.
— А Лене, значит, можно?
Он опустил глаза.
Потом выяснилось, что несколько месяцев они платили аренду из сбережений. Что машина сломалась, а без неё Артём терял половину заказов. Что Лена отдала деньги, отложенные на новый компьютер.
Я вспомнила её лампу. Своё замечание про куртку.
— Но почему она скрывала подработку?
— Я говорил, что скоро выровняемся. Всё просил её подождать.
— Три месяца?
— Я не знал!
Он сказал это громко. Потом потёр лицо ладонями.
А я вдруг вспомнила, как хвалила его перед родственниками: «Наш Артём семью полностью обеспечивает».
Лена тогда собирала со стола тарелки.
Ни разу не поправила.
На следующий день я купила хороший чай, конфеты и зачем-то полотенца.
Уже возле дома поняла: опять несу вещи, чтобы не говорить трудные слова.
Полотенца оставила в машине.
Лена открыла не сразу. На щеке отпечаталась подушка.
— Вы к Артёму? Он уехал.
— К тебе. Разбудила?
— Я после смены прилегла.
Мы сели на кухне. На столе лежали её рисунки: план комнаты, образцы цветов, лист с расчётами.
— Я раньше говорила про твою работу… — начала я.
— Много чего говорили.
— Да.
Лена ждала. Не помогала мне извиняться, не торопилась сказать, что всё забыто.
— Я была несправедлива.
— Были.
У меня даже щёки загорелись. Хотелось напомнить, что я мать, что волновалась за сына, что не знала всей правды.
Но именно это и было: не знала, а говорила.
— Прости меня.
Лена покрутила чашку.
— Я не стыжусь мыть полы. Там платят вовремя. Я боялась, что Артём решит, будто я в него больше не верю. Глупо, наверное.
— Не глупо.
— И ещё не хотела давать вам новый повод.
Я посмотрела на неё.
— Для чего?
— Сказать, что нормального дизайнера из меня всё равно не получилось.
Я открыла рот и закрыла.
Она ведь не придумала эту фразу. Почти такую я однажды и произнесла.
Мы не стали близкими за один разговор.
Лена не бросилась мне на шею. Я не научилась сразу держать при себе каждый совет.
Но теперь, когда мне хотелось что-нибудь сказать, я хотя бы вспоминала серый фартук.
Через неделю позвонила сестра:
— Ну как там Артём? Всё тянет на себе?
Раньше я бы вздохнула.
Теперь ответила:
— Они оба работают. У них трудный период.
— А жена-то наконец устроилась?
— Лена и раньше работала, Валя. Это я не разбиралась.
Произнести такое оказалось неприятно.
Зато потом не было стыдно.
В воскресенье я зашла к ним с пирогом. Артём собирал на кухне расшатанный ящик, Лена сидела за компьютером.
— Мам, чайник поставь, пожалуйста, — попросил сын.
Я уже потянулась к нему, но Лена тихо сказала:
— Артём, твоя мама в гостях.
Он отложил отвёртку.
— Точно. Сейчас.
Я села рядом с невесткой. На экране была светлая маленькая кухня.
— Это ты придумала?
— Да. Заказчице нужно побольше места для хранения.
Я надела очки.
— Покажешь?
Лена подвинула ко мне экран.
И впервые за восемь лет я слушала её рассказ, не дожидаясь момента, когда смогу вставить что-нибудь про своего сына.
А вы встречали семьи, где мужчину хвалят за всё, а труд женщины замечают только тогда, когда она больше не справляется?
