«Эту фотографию удалите», — попросила я. Фотограф посмотрел на экран и впервые за всю съёмку отказался

На снимке я смеялась.

Слишком сильно.

Глаза превратились в щёлочки, подбородков стало больше, чем мне хотелось признавать, а возле рта собрались складки, которых в зеркале я обычно старалась не замечать.

— Эту удалите, — сказала я.

Фотограф посмотрел на экран.

— Давайте пока оставим. В конце решите.

— Здесь я ужасная.

Рядом стояла дочь в строгом брючном костюме. Она наклонилась к камере, посмотрела и вдруг отвернулась.

Я сразу поняла: тоже увидела.

—

Фотосессию мне подарили на шестидесятилетие.

В конверте лежал сертификат, а дочь торжественно объявила:

— Наконец у нас будут хорошие фотографии вместе.

Я обрадовалась.

Потом забеспокоилась.

Хорошие фотографии требовали хорошего лица. Моё же по утрам выглядело так, будто всю ночь участвовало в тяжёлом разговоре без моего ведома.

За неделю до съёмки я начала меньше солить еду, купила крем и посмотрела несколько роликов о том, как правильно держать голову.

Выяснилось, что подбородок нужно одновременно опустить и вытянуть вперёд.

Я тренировалась перед зеркалом.

Кот наблюдал из стиральной корзины с выражением осторожного недоверия.

Дочь сказала:

— Мам, просто приходи.

Легко ей говорить. Ей тридцать четыре.

—

Студия находилась в старом здании с огромными окнами.

Фотограф оказался молодым парнем в растянутой футболке. Представился:

— Саша.

Я сразу спросила:

— Морщины убираете?

Он поставил чашку на подоконник.

— А вы хотите, чтобы совсем?

— Ну не совсем. Но чтобы нормально.

Мы оба сделали вид, что понимаем, сколько именно морщин считается нормальным.

Сначала я сидела на стуле.

Потом стояла возле окна.

Потом дочь обняла меня за плечи, и я немедленно втянула живот.

— Можно выдохнуть, — сказал Саша.

— Я дышу.

— По вам не видно.

Дочь засмеялась.

Я тоже, но быстро остановилась. От смеха лицо собиралось в нежелательные складки.

—

Тот самый кадр получился случайно.

Саша попросил нас пройтись по студии. Мы сделали три шага, и я зацепилась каблуком за край собственной широкой брючины.

Не упала.

Но сказала такое слово, что дочь согнулась пополам.

— Мам! Ты откуда его знаешь?

— У нас сантехник недавно был. Образованный человек.

Она захохотала ещё сильнее.

Я смотрела на неё и тоже смеялась. Громко, некрасиво, забыв про подбородок.

Камера щёлкала.

Потом Саша показал снимок.

И я попросила его удалить.

—

— Мам, можно выйдем на минуту? — сказала дочь.

Мы вышли в коридор.

Я приготовилась услышать, что испортила дорогую съёмку. Что нужно расслабиться. Что никто не обязан полдня уговаривать взрослую женщину.

Но дочь спросила:

— Ты помнишь наши альбомы?

— Конечно.

— Там почти нет тебя.

Я нахмурилась.

— Как нет? На даче есть. И с моря.

— На даче ты отвернулась. С моря — в полотенце, которое держишь перед собой. На моём выпускном ты ушла из кадра, потому что тебе не нравилось платье.

— Оно действительно плохо сидело.

Дочь посмотрела на меня.

— А мне было всё равно, как оно сидело.

Я замолчала.

Она прислонилась к стене.

— У меня есть фотография с папой в смешной шапке. С бабушкой, которая ест арбуз. С дядей, который спит в кресле. А с тобой — несколько правильных снимков, где ты очень стараешься не быть собой.

—

Мне захотелось возразить.

Сказать, что она не понимает. Что в её возрасте я тоже не боялась камеры.

Но это было неправдой.

В двадцать я прятала слишком полные, как мне казалось, руки. В тридцать не фотографировалась после родов. В сорок ждала, когда похудею. В пятьдесят решила, что теперь уже поздно.

У каждого возраста находилась уважительная причина не оставлять доказательств своего существования.

— Я хочу фотографию, где ты смеёшься со мной, — сказала дочь. — Вот зачем я всё это придумала.

Я посмотрела на неё.

— Поэтому ты отвернулась?

— Потому что расплакалась, мам.

—

Вернулись мы молча.

Саша настраивал свет и не стал спрашивать, что произошло.

Я села возле окна.

— Тот кадр не удаляйте.

— Хорошо.

— Но мне нужно время к нему привыкнуть.

Он кивнул.

Потом предложил убрать туфли, если неудобно.

Я сняла.

Встала босиком на прохладный пол и сразу почувствовала себя лучше.

Дочь тоже скинула обувь.

Мы сидели рядом, разговаривали. Она рассказывала про работу, я — как купила на рынке укроп, а дома обнаружила, что продавщица положила кинзу.

— Ты же её не переносишь.

— Теперь знаю, что даже суп может предать.

Дочь снова рассмеялась.

На этот раз я не стала следить за своим лицом.

—

Фотографии прислали через неделю.

Я открывала их одна.

На некоторых сразу увидела всё привычное: шею, руки, складку возле талии.

Но теперь рядом с этим было другое.

Вот дочь положила голову мне на плечо. Вот я поправляю ей прядь. Вот мы спорим о чём-то и одинаково подняли брови.

Раньше я не замечала, насколько мы похожи.

Тот кадр был почти в конце.

Я смеялась, держась за её локоть. Дочь смотрела на меня.

Не на мои морщины.

На меня.

Я приблизила фотографию. Потом уменьшила.

Никакого волшебства не произошло. Я не стала внезапно нравиться себе в каждом ракурсе.

Но удалять уже не захотелось.

—

Через месяц я распечатала этот снимок.

В мастерской спросили, какой размер.

Я показала руками.

— Такой.

— Довольно большой.

— Знаю.

Дома поставила рамку на комод.

Подруга пришла, посмотрела и сказала:

— А почему не выбрала ту, где вы у окна? Там ты моложе.

Я почувствовала знакомое желание оправдаться.

Потом пожала плечами.

— А здесь мне веселее.

Подруга ещё раз взглянула на фотографию.

— Это да.

Вечером дочь прислала сообщение:

«Мам, завтра заеду. Погуляем?»

Я написала:

«Давай. И телефон заряди».

«Зачем?»

«Фотографироваться будем».

А у вас много фотографий, на которых вы не стараетесь выглядеть лучше, а просто живёте? Или вы тоже всё время ждёте более удачного момента?