В четверг в полпятого я открыла свою дверь, и из глубины квартиры на меня пошёл чужой запах. Не еды — тела. Я сняла туфли. В прихожей, рядом с Лизиными белыми кроссовками, стояли мужские рабочие, сорок пятого, со шнуровкой, в сухой весенней грязи. Я не кричала, я спросила тихо:
— Лиз.
Лиза у себя в комнате ответила тоже тихо:
— Мам. Он спит.
Я стояла над чужой обувью и считала. Моя — раз. Лизина — два. Эти — три. В коридоре обычно стояло две пары.
Из дальней комнаты, из бывшей Игоревой, шёл храп. Низкий, ровный, с присвистом.
Я зашла к Лизе, не снимая пальто. Лиза сидела на кровати, поджав ноги, в наушниках, с открытой тетрадью по математике. В тетради — корни и дроби, но рука на странице не двигалась. Лицо у неё было не испуганное, а слишком сдержанное.
— Он кто, — сказала я.
— Сергей какой-то. Сказал, папа дал ключ. Я ему — вы к маме? Он — к отцу, он тут поживу недельку. Я ничего не сказала. Я закрылась.
— Давно?
— Часа три. Мам, он в холодильник лазил.
Я вышла. Прошла по коридору. В нашем коридоре плохой свет, лампочка под пластиком жёлтая, круглая. Коридор мне свой, я его каждый день убираю, у меня каждая плинтусовая щель известна. Я дошла до двери дальней комнаты. Дверь я называю про себя «игорева», хотя Игоря тут нет семь лет. Я постучала.
Храп не перестал.
Я постучала громче. Храп дрогнул, прервался, снова пошёл.
Я открыла дверь.
На разложенном диване, на моём старом клетчатом пледе, лежал мужик. На спине, руки за голову. На нём были серые трусы и белая майка-алкоголичка. Волосы на груди, на животе, щетина трёхдневная. На полу — синяя клетчатая сумка на колёсиках, расстёгнутая. Из сумки торчала пара джинсов, зубная щётка в прозрачном футляре и коробочка «Нескафе Классик».
— Молодой человек, — сказала я.
Он открыл один глаз.
— А, — сказал он. И сел. Одеяло съехало. — Здрасьте.
Я не отвернулась. Я смотрела ему в лоб.
— Вы кто.
— Сергей. Мне Игорь Николаевич сказал, что вы в курсе.
— Я не в курсе.
— Да вы что, — сказал Сергей. Даже как будто смутился. — Он говорил, жена знает. Бывшая в смысле.
— Я не бывшая. Мы в разводе.
— Ну я это и говорю.
Я стояла. Он сидел. На трельяже — моём трельяже, доставшемся от свекрови, которую я не любила, но которая умерла и ничего ей уже не вернуть, — стояла его бритва. Синяя, с одноразовой головкой. Рядом — дезодорант.
— Мне тут недельку, — сказал Сергей. — Я с вахты приехал, мне до следующей как раз четыре недели, некуда. Игорь Николаевич предложил. Сказал, он мне комнату сдаст, ну, родне ж по-божески.
— По-божески.
— Ну да. Двадцать две.
— Двадцать две.
— Тысячи. В месяц. Я ему перевёл уже часть.
Я вышла. Шла по коридору и думала про лампочку. Лампочка у меня над коридором давно жужжит, надо менять. Про лампочку думать было легче, чем про то, что этот мужик уже перевёл Игорю деньги за мою половину квартиры.
На кухне я налила воды. Выпила. Посмотрела в раковину. В раковине стоял стакан, в стакане — недопитый растворимый кофе. На столе лежала моя чёрная сковородка, нечищеная. В сковородке — следы чего-то жареного. Я заглянула в холодильник. Запечённая курица, которую я жарила на субботу, на день рождения Лизы, лежала на тарелке с откусанным боком. Не разрезанная, не ножом — откусанная. Я смотрела на курицу, а видела Лизу. Лизе в субботу семнадцать.
Я достала телефон. Позвонила Игорю. Он взял не сразу.
— Лар.
— Игорь, у меня в квартире чужой мужик.
— А, Серёга добрался. Лар, ну слушай, я хотел тебе сказать, у меня смена вчера…
— Игорь.
— Ну что.
— Почему он тут.
— Лар, ну он родня же, троюродный. Он с северов приехал, у него там вахта, ему месяц на отдых. У матери нет места, у меня тесно, а у тебя комната пустая стоит. Я что, должен его на улицу?
— У меня не пустая комната. У меня там живёт дочь, за стенкой, у неё через месяц ЕГЭ.
— Лар, ну какое ЕГЭ при чём тут. Он тихий. Он за комнату платит двадцать две. Мне тоже деньги нужны, я кредит на зубы взял, ну помнишь я говорил.
— Игорь, — сказала я. И села на табуретку. — Это моя квартира.
— Это наша квартира.
— Я платила семь лет ипотеку одна.
— Платила. Но лицевой у нас совместный. Я тоже собственник. Это моя половина. Моя комната — моё право.
Он это сказал как заученное. Он это уже где-то говорил. Наверное, матери.
— Убирай его, Игорь.
— Лар, неделя. Он до субботы максимум. Ну, до следующей. Ну не будь ты такой. Ты всегда такая.
— Какая.
— Ну сухая ты. Жёсткая.
Я положила трубку.
Я сидела на табуретке, табуретка скрипнула подо мной. У меня в груди было не жарко, не холодно. У меня в груди было очень, очень внимательно.
Телефон тут же зажужжал. Галина Петровна. Ну конечно. Мамочка уже наговорила.
— Ларочка, — сказала свекровь, как будто ничего не было. — Ну что ты опять.
— Что я опять.
— Ну Серёжа ж воспитанный мальчик. Ты что, не дашь племяннику перекантоваться. Он с севера, там такие морозы, у них лица все красные. Он парень не пьёт.
— Галина Петровна.
— Ты мне не Галина Петровна. Я тебя как родную. Ну послушай. Игорёшке денег надо. У него с зубами проблема, я тебе говорила. Ну что ты сейчас упрёшься. Ну правда. По-человечески надо.
— По-человечески, — сказала я, — не селят к одинокой женщине с несовершеннолетней дочерью чужого мужика.
— Лариса, — голос у неё стал твёрдым. — Ты что, Серёжу мужиком считаешь, он же нам родня.
— Он мне не родня.
— Ой, всё.
Трубка щёлкнула.
Я налила ещё воды. Воду налила и забыла выпить. Из Лизиной комнаты было слышно, как она переключает музыку. Это хорошо. Пока переключает — не плачет.
Я пошла к ней. Села в ногах.
— Лиз.
— Ну.
— Он до субботы. Максимум.
Лиза стянула наушники.
— Мам. Он заходил ко мне.
— Куда.
— В комнату. Сказал — из моей на машину свою гляну, вниз. Тут с моей стороны дома хорошо видно парковку. Я сказала — у меня тут всё не про вас. Он — да я на секунду. И стоял. Смотрел вниз. Пять минут. Мам, он в трусах стоял.
У меня внутри дрогнуло, но я не показала.
— Лиза, слушай.
— Я слушаю.
— Ты сегодня ночуешь у бабушки.
— Мам, у меня пробный ЕГЭ в субботу в школе, я материал нарыть должна.
— Нарядишь у бабушки. Завтра я приеду за тобой. Рюкзак собирай.
Лиза посмотрела на меня. Взрослее, чем я. Подростки иногда так умеют — видят, что у мамы хуже, чем у них, и решают потерпеть.
— Ладно, — сказала она. — Я быстро.
Я пошла к себе, закрыла дверь, села на пол у шкафа. Обхватила колени. Думать не думала, просто дышала. Потом полезла в контакты искать Ольгу. Оля — моя бывшая коллега, ушла в юристы по жилью лет пять назад. Мы с ней не близко, но звоним на дни рождения.
Оля взяла сразу.
— Лариса.
— Оль, не могу говорить тихо, объясню, — и я ей выложила. Про Сергея, про ключ, про двадцать две, про комнату, про Лизу, про то, как он к ней заходил.
Оля молчала.
— Так, — сказала она. — Где вы прописаны?
— Только мы с Лизой. Игорь выписался после развода, к матери.
— Хорошо. По регистрации там жильца никто не оформлял?
— Какая регистрация, он сегодня приехал.
— Пиши заявление участковому. Прямо сегодня. Я тебе сейчас скину шаблон. Излагаешь: собственник Игорь Н. самовольно без уведомления второго сособственника, то есть тебя, предоставил жилое помещение для проживания третьему лицу без регистрации. Несовершеннолетняя в квартире. Указываешь, что ребёнка мужчина в состоянии алкогольного или любого другого опьянения не видела, но что заходил к несовершеннолетней в комнату. Это важно.
— Оль, он не был пьяный.
— Не пиши, что был. Пиши — «находился в неподобающем виде в нижнем белье и заходил в комнату несовершеннолетней дочери». Это не ложь. Это есть.
— Ага.
— Второе. Пиши Игорю в мессенджере. Официально. «Игорь, прошу тебя убрать третье лицо из квартиры до такого-то числа. Я как сособственник не давала согласия. В случае отказа обращусь в суд за определением порядка пользования и за компенсацией за пользование моей долей». Скриншот сохрани. Это суду пригодится.
— Ясно.
— Третье. Замок меняй. Круглосуточный мастер. Запиши «Замок-24», телефон кидаю. Лар.
— Да.
— Ребёнка забери к своим. Это самое главное.
— Забираю.
— И не торопись. Всё сегодня сделай. Он у тебя там до субботы, ты сказала. До субботы он не досидит.
Оля сбросила. Через секунду пришли два шаблона и телефон мастера.
Я сидела на полу у шкафа. Слышала, как Лиза в своей комнате чемоданчик собирает — щелкает замками. Сергей снова захрапел. Я встала.
Заявление я писала на кухне, от руки, потом переписала на компьютере, распечатала. Две страницы. Подпись. Дата. Это я умею, я по работе писала не одну объяснительную.
Игорю написала в мессенджер. Четыре строки. Всё как Оля сказала. Прочитал через минуту. Ответил через три: «Лар ну что ты». Я не ответила.
Лиза вышла с рюкзаком и кроссовками в руке.
— Я поела. Там твоя курица. Я отрезала от целого куска, от не того, откуда он ел.
— Умница.
— Ты надолго тут одна?
— На ночь.
— Мам.
— Что.
— Ты подпорку в дверь не забудь поставить.
Я посмотрела на неё. Я не учила её этому. Она сама откуда-то знала.
— Не забуду.
Мы вышли. Я везла её на машине к маме. Мама живёт через три остановки, в своём доме, старом, с низкими потолками. Я не стала подниматься. Лиза у подъезда обернулась.
— Мам.
— А?
— Ты завтра приедешь?
— В десять утра.
— Не раньше?
— Если раньше — напишу.
Она кивнула и пошла. Я постояла в машине, смотрела, как она заходит в подъезд. Двор пустой, фонари не все горели. Я позвонила в «Замок-24». Мужик сказал: могу сейчас, но лучше утром не в полвторого ночи, сверлить же придётся, соседи побьют. Я сказала: в шесть утра. Он сказал: буду. Наличные, четыре пятьсот с работой и цилиндром, замок ваш старый оставляете себе. Я сказала: да.
Я поехала обратно.
В квартиру я вошла в восемь вечера. В кухне горел свет. Сергей сидел за моим столом, в моей майке (моей — она лежала в тумбочке в коридоре, общей, я в ней на даче ходила), пил чай. Чай — из моей большой кружки, с надписью «Я вчера выспалась, оставьте меня в покое», Лиза подарила на прошлый день рождения.
— О, — сказал Сергей. — А я вас ждал. Можно пельмешек?
— Нет, — сказала я.
— А.
Он посмотрел в мою чашку. Потом на меня. Я не села.
— Сергей.
— Да.
— Завтра утром вы съезжаете.
— Игорь Николаевич сказал — до субботы.
— Игорь Николаевич мне не начальник. И вам не начальник. Я — собственник квартиры.
— Вы собственник половины.
— Я здесь прописана и живу. Вы — нет. Завтра к десяти вас здесь быть не должно.
Он пожал плечами.
— Как скажете. Я Игорю Николаевичу позвоню.
— Звоните.
Сергей встал. Встал не сразу, сначала дожевал. Бутерброд был с моим сыром и моим хлебом. Потом пошёл в дальнюю комнату. По дороге, уже в коридоре, он всё-таки сказал:
— Вообще-то странно. Я уж больше не первый раз у родни живу. Никто не выгонял.
Я не ответила. Я закрыла кухонную дверь, заперла себя изнутри, посидела на табуретке. Потом встала и принесла с балкона большую плоскую отвёртку, которую Игорь оставил ещё до развода. Отвёртку я поставила у двери в свою комнату. Просто чтобы лежала.
Заявление я увезла в отделение в девять вечера. Отделение у нас через два двора, пешком минут семь. Дежурный взял бумагу, зарегистрировал при мне, поставил номер, попросил телефон. Сказал: участковый вашего участка свяжется. Я сказала, что ребёнок несовершеннолетний. Он кивнул и дописал сверху «несовершеннолетняя в квартире».
Я спала на кухне на раскладном стуле. Не полностью. Часа три. Раз проснулась — он прошёл в туалет, я слышала через дверь, как он мочится, долго, потом фыркает у раковины. Я в это время тихо подвинула стул к двери в свою комнату, в спальню — ну, подпорку.
Ночью же я вспомнила, с чего всё и началось семь лет назад. С фразы. Когда Игорь уходил, у него была сумка через плечо, и он спросил, квартира как. Я сказала — живи у матери, потом разберёмся. Я думала, «потом» наступит месяца через три. Три месяца стали шестью, шесть полугодием, полугодие годом. И по суду, и по долям мы так и не ходили. Мне страшно было его просить что-нибудь. Как будто я этим покажу, что я злая. А я была не злая. Я была уставшая. Я семь лет делала вид, что «завтра поговорю», и не говорила.
Игорь, пока я выплачивала ипотеку, переводил иногда десятку. Когда у него была серьёзная смена — не переводил. Лизе на день рождения приезжал с одной и той же большой коробкой конфет «Ленинград». Всегда один набор. Лиза как-то в прошлом году сказала: мам, прикольно, не доросло. Пять лет подряд приносит одно и то же.
Я лежала, уставилась в потолок и думала: этот Сергей — первое решение Игоря в моём доме за семь лет. Первое — и не про меня и не про дочь.
В пять сорок пять я умылась в раковине на кухне. В шесть мне позвонил мастер снизу.
Мастер пришёл, молча посмотрел на меня, я показала на входную дверь. Он достал инструменты. Сергей вышел из своей комнаты, растрёпанный.
— Эт чё?
— Замок меняю, — сказал мастер.
— А чё мне, ждать?
— Мне всё равно, — сказал мастер.
Сергей посмотрел на меня. Я села на пол прихожей напротив мастера. Не на него смотрела — на мастера.
— Я Игорю Николаевичу, — сказал Сергей.
— Звоните, — сказала я.
Он ушёл к себе, позвонил. Через двадцать минут позвонил Игорь. Я не взяла.
В семь двадцать позвонил участковый. Молодой, голос усталый. Сказал — буду в восемь тридцать. Я сказала — спасибо. В восемь пятнадцать мастер закончил. Выдал мне три новых ключа. Четыре пятьсот я отдала из кошелька, я вчера заехала в банкомат.
— Если хотите, — сказал мастер, — можно ещё задвижку поставить внутри. На всякий.
— Не сейчас, — сказала я. — Спасибо.
Он ушёл. Я закрыла дверь. На двери висел новый замок. Серебристый, простой, без вензелей. На ощупь — как новая монета.
В восемь тридцать приехал участковый. Молодой, в форме, худой, с большим кадыком. Сел на табуретку на кухне, выпил воды.
— Пройдёмте.
Мы прошли. Сергей сидел на диване, в джинсах, в футболке, сумка собрана наполовину. Он встал, когда вошли.
— Сергей?
— Да.
— Документы.
Сергей достал паспорт из куртки. Участковый посмотрел.
— Место регистрации?
— Тюменская область.
— Здесь сколько находитесь?
— Ну, сутки.
— У собственницы разрешение есть? — спросил участковый, в сторону меня, не в сторону Сергея.
— Нет, — сказала я.
— Собирайтесь, — сказал участковый Сергею. — Через сорок минут проверю.
Сергей сел на диван. Смотрел в пол.
— Игорь Николаевич сказал…
— Меня, — сказал участковый, — Игорь Николаевич не интересует. Собственник — собственник. Ключ какой?
— Ключ у меня, — сказал Сергей.
— Отдать мне. При мне отдаёте хозяйке.
Сергей отдал ключ. Мне. Я взяла. Ключ был тёплый.
Участковый записал ещё что-то у себя в блокноте. Потом встал.
— Вещи в коридор. Я посмотрю, чтобы не забрал чужого.
Сергей собирал сумку. Медленно. Положил в сумку футляр со щёткой, трусы, дезодорант, банку «Нескафе». Нескафе у него была своя, я видела. Мой сыр он уже съел.
Он закинул сумку. Майка белая осталась у него на плече. Вышел в коридор. Участковый оставил мне свою визитку.
— Если что, звоните.
Я кивнула. Сергей стоял в моём коридоре, держал сумку. Посмотрел на меня.
— Я вам хлеба, что съел, компенсирую.
Я не ответила. Открыла дверь. Он вышел. Я закрыла.
На площадке он ещё постоял. Потом загудел лифт. Потом стало тихо.
Я вернулась в квартиру. Дверь закрыла на новый ключ — он поворачивался короче старого, и звук был другой, более сухой. Прошла на кухню. Села.
Зазвонил телефон. Игорь.
— Да.
— Лариса, ты что творишь.
— Игорь.
— Ты замок поменяла.
— Да.
— Я, мать твою, собственник.
— Ключ новый у Лизы. Приходи, когда Лиза дома и согласна. Всё остальное — через суд.
Я нажала на сброс. Игорь перезвонил. Я нажала на сброс. Игорь перезвонил ещё раз. Я заблокировала. Свекровь позвонила через минуту — заблокировала и её.
Мне было тихо. Мне не было радостно. У меня в ушах звенело немного, как после перелёта.
Я сидела и смотрела на стол. На столе — кружка «Я вчера выспалась». Сергеева, то есть уже моя обратно. С остатком чая. Я не стала её мыть. Оставила. Пусть стоит. Я на эту кружку сейчас не могла.
Я прошла в дальнюю комнату. Постель была смятая, одеяло скомкано, на полу — след от его сумки, линейный след колёсиков. На трельяже — моём — никакой бритвы уже не было, он забрал. Но остался след пены для бритья на стекле — круглая капля, подсохшая.
Я эту каплю не стёрла.
Я вышла. В коридоре стоял стул. Стул отцовский, деревянный, с высокой спинкой, с потёртой ножкой. Отец на нём чинил сапоги. Потом на стуле всегда висели глаженые рубашки, когда Игорь тут ещё жил. Потом просто стоял у той комнаты, декоративно.
Я взяла этот стул. Поднесла к двери дальней комнаты. Поставил спинкой в сторону двери, чтобы спинка упиралась. Спинка стула упёрлась в ручку и в косяк. Дверь теперь не открывалась наружу, а внутрь открывалась только на щель. Подпорка.
Я посмотрела. Стул старый. Спинка его, тонкая, тёмная, стояла между мной и этой комнатой.
Потом я пошла на кухню. На крючке у двери висел Лизин школьный фартук — чёрный, с белым воротничком, которые у них были обязательны до шестого класса. Я его в шестом сняла — и повесила сюда, за дверь. И так он висел. Шесть лет висел. Я на него не смотрела, я его просто не трогала.
Я сняла фартук. Сложила пополам. Сложила ещё раз. Положила на полку в шкаф, к полотенцам. Дверцу закрыла.
На крючке стало пусто. Крючок — железный, я его сама прибивала, когда Лизу в первый класс собирала.
Я щёлкнула выключателем в коридоре.
Лампочка погасла.
