«Не могу я больше с ним жить. Ну не могу…» Ира уронила голову на руки и отчаянно зарыдала, в голос, сотрясаясь всем телом.
Я протянула руку и погладила её по волосам. Одна прядь выбилась из-под заколки и прилипла к мокрой щеке, и я аккуратно убрала её за ухо, как делала когда-то своей дочке перед школой. «Ир, ну ладно тебе. Господи, я правда не знала, что ты так страдаешь. Всё так плохо?»
«Плохо, Ась. Очень плохо».
2 года отчаяния
Она подняла на меня лицо, красное, опухшее, и стала перечислять. Ему почти семьдесят, а ей пятьдесят. Она жить хочет. Сериалы вдвоём смотреть, в кино сходить, в кафешке посидеть, как люди. А у него в восемь отбой. И самое лучшее развлечение это новости по телевизору или фильмы про войну, где всё время кто-то ползёт по снегу.
И спит он плохо, бродит ночами по квартире, шарк, шарк, шарк ногами.
«Как кляча старая, извини меня»,— сказала Ира и снова уткнулась в ладони.
С Ирой мы дружим всю жизнь. Познакомились в очереди в поликлинике, когда привели сыновей на прививку, и мальчишки подрались из-за машинки. Мы тогда посмеялись, обменялись телефонами, и как-то так вышло, что с тех пор держимся друг за друга.
Ира всегда была шумной. В хорошем смысле этого слова. Она первая в компании запевала, первая выходила танцевать, первая говорила вслух то, о чём все остальные вокруг думали шёпотом.
Когда она вышла за Виктора Семёновича, половина знакомых покрутила пальцем у виска. Ей тогда было тридцать пять, ему пятьдесят пять. Вдовец, отставной военный инженер, квартира, машина, дача с яблонями. Серьёзный мужчина с седыми висками и прямой спиной.
«Ась, ты не понимаешь, с ним спокойно», — говорила она мне тогда.— «Я за ним как за каменной стеной».
И правда, ей было спокойно. Первые годы она расцвела. Виктор возил её на море, вставал в шесть утра, чтобы сварить ей кофе в турке. Я ей тогда, если честно, немного ей завидовала.
А теперь каменная стена незаметно превратилась в каменный забор.
«Ты с ним говорила?»— спросила я.
«О чём с ним говорить?»— Ира вытерла нос бумажной салфеткой. —«Я его зову в кино, он говорит: иди, Ирочка, сходи с Асей. Я говорю: давай в кафе. А он: у меня от их кофе изжога. Предлагаю сериал, новый, про врачей, все смотрят. Он садится, честно, минут десять смотрит. Потом голова набок, и храпит.Ась, он засыпает максимум в полдевятого! Я одна сижу, как дура, и смотрю, как какой-то хирург целует какую-то медсестру».
Я улыбнулась, не удержалась. Она тоже фыркнула сквозь слёзы.
«Смешно тебе».
«Не смешно. Просто ты так рассказываешь».
«А ночью что начинается!»— Ира махнула рукой.— «Я только усну, а он встаёт. Час ночи, два, три. Шарк-шарк по коридору. Потом тишина. Потом опять шарк-шарк. Иногда дверь в спальню скрипнет. Я один раз не выдержала, говорю: Витя, ты чего бродишь, как привидение? А он: спи, спи, я воды попить. Каждую ночь воды попить! Три раза за ночь! У него что, пустыня внутри?»
Я слушала её и смотрела в окно. Во дворе дворник сгребал листья в кучу, и ветер снова разносил их по асфальту. Он опять сгребал, упрямо, будто спорил с кем-то.
«А ещё он таблетки мои пересчитывает»,— вдруг сказала Ира.
«В смысле?»
«В прямом. У меня коробочка такая, по дням недели. Он её каждый вечер открывает и смотрит. Как надзиратель. Я ему говорю: я что, маленькая? А он молчит».
Я помнила эту коробочку. Два года назад, в феврале, Иру увезли на скорой прямо с работы. Она потом рассказывала про это легко, почти весело: мол, прихватило немножко, полежала в кардиологии, прокапали, отпустили. Я приезжала к ней тогда с апельсинами.
В палате у окна сидел Виктор Семёнович, в пиджаке, застёгнутом на все пуговицы, и держал на коленях её сумку, будто боялся, что её унесут.
«Ир, а как у тебя вообще с сердцем сейчас?»
«Да нормально всё». — Она отмахнулась.— «Пью, что сказали. Не в этом дело, Ась. Дело в том, что мне пятьдесят, а я живу как в санатории для ветеранов труда. Я смеяться хочу. Я хочу, чтобы меня кто-то за руку взял и потащил куда-нибудь. А он меня за руку держит, только когда мы через дорогу идём».
Мы долго сидели молча. На подоконнике у меня стоял старенький радиоприёмник, и там тихо бормотали про погоду на выходные.
«Ты чего его не выключишь?»— спросила Ира.— «Он у тебя всегда включён, когда я прихожу».
«Привыкла»,— сказала я. — «Пусть бормочет».
«Ась, а ты не думала… ну, снова с кем-нибудь?»
Я покачала головой. Не хотелось объяснять.
Через неделю Ира позвонила и попросила зайти к ним. Она уезжала на два дня к сестре, у той юбилей, Виктор Семёнович ехать отказался: дорога, давление. Ира попросила меня заглянуть к нему в субботу, отнести лекарство из аптеки, которое она не успела забрать.
«Посмотри там, живой ли он вообще»,— сказала она со смешком, но смешок вышел какой-то грустный.
Я пришла к ним к обеду. Виктор Семёнович открыл сразу, будто стоял сразу за дверью. Высокий, всё с той же прямой спиной. На нём была клетчатая рубашка, заправленная в брюки, и тапочки, старые, стоптанные на пятках.
«Вот откуда шарканье»,— подумала я.
«Анастасия Павловна, проходите. Ира говорила, что вы зайдете. Чаю?»
Он всегда звал меня полным именем. Столько лет знакомы, а он ни разу не сказал «Ася».
На кухне у них был идеальный порядок. Полотенца висели ровно, как на параде. На холодильнике не было ничего, кроме листа бумаги, прикреплённого прищепкой к ручке. Я сначала решила, что это список покупок. А потом пригляделась.
Это был график. Расчерченный от руки, по линейке. Даты, время, какие-то цифры через дробь.
«Это ваше давление?»— спросила я.
Он обернулся от плиты, увидел, куда я смотрю, и как-то растерянно поставил чайник мимо конфорки.
«Нет», —сказал он. —«Это Ирино давление».
Я села за стол. Он аккуратно налил мне чаю. Пальцы у него были длинные, с широкими ногтями, и на правой руке темнело пятнышко от ожога.
«Она не знает, что я записываю»,— сказал он.— «Вы ей не говорите. Она обидится. Она не любит, когда с ней как с больной обращаются. Я потом уберу листок с холодильника».
«Виктор Семёнович, а галочки ночью что значат?»
Он помолчал. Отпил чай. Посмотрел в окно, где у помойки дрались два голубя из-за корки.
«Когда её тогда увезли, врач мне сказал одну вещь.: у вашей жены приступы могут быть ночью, во сне. Человек иногда даже не просыпается. Надо, говорит, чтобы кто-то рядом был и слышал. Я спросил: а как слышать? Он пожал плечами. Говорит: смотрите, как дышит. Если дыхание неровное, если губы синеют, сразу вызывайте скорую».
Он сказал это по-военному, как рапорт. Но чашку держал так крепко, что я испугалась за ручку.
«А я, Анастасия Павловна, сплю как бревно. Под артиллерию спал на полигоне. Я подумал: просплю ведь. И завёл будильник. Сначала на два часа, потом на три, потом понял, что лучше три раза за ночь. Встаю, подхожу к двери, смотрю. Слушаю, как дышит. Потом иду на кухню, давление себе меряю, чтобы уж не зря вставать, и опять ложусь».
«Будильник? Так она же услышит».
Он чуть улыбнулся, впервые за весь разговор. Полез в нагрудный карман и достал маленькие часы на резинке, как у спортсменов.
«Вибрирует. Внук подарил. Ира не слышит. Слышит только, как я хожу. Ругается на меня, что я шаркаю».
Я посмотрела на его тапочки под столом. Задники смяты в лепёшку.
«А почему вы тапки новые не купите? Потише бы ходили».
«Купил»,— сказал он и кивнул на полку в прихожей. Там стояли новые, в коробке.— «Не могу я в них. Нога проскальзывает, боюсь упасть в темноте. Вот грохоту будет»
«А ложится вы рано поэтому?»— спросила я.
«Конечно. Мне, чтобы три раза встать и не свалиться днём, надо лечь в восемь. Иначе я к обеду как варёный».
«Почему вы ей не скажете?»
Он долго не отвечал.
«Она у меня весёлая»,— сказал он наконец. — «Первая жена у меня была тихая, болела долго. Я десять лет по больницам ходил. Я Ире не хочу этого. Не хочу, чтобы она себя больной чувствовала. Пусть лучше на меня злится, что я старик. Зато она живёт как здоровая, смеётся, к вам ходит, к сестре поехала. Хорошо же».
Я не знала, что сказать.
«А в эти два дня как же?»— спросила я.— «Она у сестры».
«А я сестре её позвонил», — спокойно сказал он.— «Попросил, чтобы Иру положили в комнату с Любиной внучкой. Внучка у них медсестра. Я ей все объяснил. Люба удивилась, но обещала».
Домой я шла пешком. Октябрь был тёплый, пахло мокрыми листьями и печёными яблоками из открытой форточки на первом этаже. Я думала про Иру. Про то, как она сказала: он меня за руку держит, только когда через дорогу идём.
А ведь по сути он её держит за руку всю ночь. Просто она спит.
В понедельник Ира вернулась и сразу позвонила.
«Ась, ну как он? Живой?»
«Живой»,— сказала я.— «Чаем меня поил».
«Ну и слава богу. А я, представляешь, у Любы в комнате с Катькой спала, так эта Катька всю ночь вставала. Я говорю: ты чего? А она: да так, показалось, что вы кашляете. Молодёжь пошла нервная».
Я закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному стеклу.
«Ир»,— сказала я.— «Приходи ко мне в четверг. Поговорим».
Она пришла. Села на то же место, где рыдала неделю назад. Я поставила перед ней чай и положила на стол тот листок. Верне фото того листка.
«Это что?»
Я рассказала ей всё. Про врача из кардиологии. Про часы с вибрацией. Про новые тапки в коробке, в которых он боится упасть. Про звонок Любе и про Катьку-медсестру.
Ира не заплакала.
«Два года»,— сказала она наконец. «Ась, он это делал уже два года. А я его клячей называла».
Через месяц Ира рассказала, что они теперь смотрят сериал днём, по субботам, когда Виктор Семёнович выспался. Что она купила ему другие тапки, с задником и резиновой подошвой, и он в них ходит тихо, а она всё равно просыпается.
Специально, говорит, просыпаюсь.
Лежу и слушаю, как он подходит к двери. И один раз не выдержала, позвала его, и он сел на край кровати, и они до утра проговорили про его первую командировку в Семипалатинск, про которую она ни разу не слышала.
«Представляешь?»— говорила она.— «Столько лет вместе, а я не знала, что он в двадцать три года чуть не утонул в Иртыше».
Я слушала её по телефону и смотрела на радиоприёмник на подоконнике. Он бормотал про пробки на мосту.
Вечером после ужина я пошла в прихожую. Там на нижней полке, стояли Борины тапочки. Коричневые, со смятыми задниками. Я их не убираю, с того дня, когда он ушёл ночью, во сне, тихо, в соседней комнате, пока я спала как убитая и ничего не слышала.
Я сунула в них ноги, они мне велики на три размера, и медленно прошла по тёмному коридору до спальни и обратно, шарк, шарк, шарк.
Нужно же, чтобы в квартире кто-нибудь ходил.
