В жизни каждой женщины бывает особо важное событие. Это появление на белый свет новой жизни – рождение человека. Такое было и у меня.
Пока я была в положении, мы с мужем, всегда жившие от родных отдельно, об этом ни слова не говорили моим близким – ни маме, ни бабушке. Почему? А на всякий случай. И ещё потому, что моя бабушка, порой возвращаясь из гостей от наших родственников Никольских, живо рассказывала, как вся их семья хлопочет вокруг её беременной племянницы Лилечки, моей троюродной сестры и ровесницы. Как ей там сантиметром измеряют животик, как и какими витаминами кормят. Какое покупают приданное для будущего малыша. Розовое или голубое, гадают, мальчик будет или девочка. И мы с мужем суеверно молчали, к тому же моя беременность была почти незаметна. А уже буквально за несколько недель до родов, когда бабушка однажды приехала к нам в гости в нашу «хрущёбу»-пятиэтажку на Преображенку, я сказалась больной и легла в постель.
В том году месяц май был поначалу прохладным. Майские праздники хмурые, невесёлые. И когда подошёл срок и было понятно, что у меня начались схватки – дикие боли, и я корчилась в три погибели, перепуганный и побледневший мой муж Юра, перепрыгивая ступени, кинулся вниз на улицу ловить такси. Но шофёр, узнав в чём дело, везти отказался. «Она мне тут всю машину замарает. Потом не отмоешь». Юра с трудом уговорил его за двойную плату.
И вот я оказалась в приёмном покое родильного отделения 67-й московской больницы. Я крепилась. Боль то накатывала волной, то отступала. В те годы пол ребёнка узнать заранее было нельзя, тогда про УЗИ и слыхом не слыхивали.
В больничном коридоре было белым-бело. Было приятно, что кто-то невидимый катит тебя на каталке куда-то мимо дверей, голую, прикрытую лишь простынёй. А на полу под тобой ритмично постукивают колеса каталки. Незнакомо пахнет лекарствами, а над головой плывёт и плывёт потолок. «А эту в малую операционную везите. Сразу на стол, – слышу я голос врача надо мной. – Здесь во́ды уже прошли. Стимулировать будем». Подумалось: «Почему на стол?.. У них что, не хватает коек?..» Но вдруг резкая боль опять пронзает всё тело и красные круги всё стирают и заполняют вокруг. И только стыд, оставшийся где-то на краю сознания, не даёт мне заорать во всю мочь и соскочить с каталки.
Как я оказалась на столе в малой операционной – не помню. Теперь я глядела в потолок, на огромное круглое многогранное зеркало. В котором дробилось изображение с десяток голых тел. И эта картинка хоть как-то отвлекала. Меня словно разрывало надвое. Сознание работало как всегда остро, ясно, цепляло всё окружающее. А нижняя часть тела жила по другим, непонятным законам. И этой своей нижней частью я уже не владела, меня с ней связывала лишь жуткая боль, незнакомая, тянущая. И стучало в висках. «Давай, голубка, давай! – слышала я голос акушерки. – Давай-давай. Помогай. Тужься». И вот что-то холодное, сильно до удушья давящее, вроде скрученного полотенца, ощутила я под грудью поперёк тела. «Да что же это за боль такая немыслимая? Зачем они так давят эти две тётки справа и слева? Прям задыхаюсь… Зачем? Для чего? Господи, помилуй!» И сквозь боль слышу громкое, как приказ: «Дыши! Дыши, голубушка!!! Глубже дыши! Глубже… Вот-вот, хорошо… Молодец… И головка уже видна».
Слышу, как звякает и звякает металл инструментов. И опять, и опять резко – металл о металл, как об эмаль посуды. Знакомо, словно дома на кухне. И вдруг среди этих разных звуков слышится что-то сиплое, непонятное и живое: «Уа… уа…». И шлепок мокрым по мокрому. Боже мой! Господи… Неужели это впервые хлебнуло, впервые вдохнуло земной воздух дитя? Моё родное дитя? И тут же слышу тот же строгий голос врача: «Поздравляю, голубушка. У Вас – девочка!» И вдруг перед глазами на фоне круглого светильника-зеркала, у потолка, вижу маленькое беленькое, словно обиженное, личико с завиточком, прилипшим ко лбу. «Неужели это моё?.. И почему говорят, что новорожденные всегда сморщенные и красные?» И тут акушерка громко так: «Вера Ивановна, Вас вызывают в «большую». Ждут уже. Там тяжёлую привезли. С двойней. Кесарево. А мы тут уж сами справимся. Взвесим. Измерим. Запишем».
«Неужели всё позади?», – подумала я, ощущая всем телом непривычную лёгкость и пустоту… А суетливые прозрачные звуки вокруг меня мало-помалу стихали. Стук дверей, инструментов, шарканье ног – всё стало таять и пропадать. И вскоре я осталась одна, совсем одна в этой холодной белизне и тиши.
Но недолго… Рядом возникла толстая санитарка-нянечка в белом халате со шваброй в руке. Она возила и возила тряпкой по полу и негромким, будничным голосом говорила: «Тебя в пятую палату определили. Там щас постель перестилают. Скоро поедем».
Помню, как же тогда я замёрзла! Лежу уже в коридоре возле стены на клеёнке каталки и прямо-таки замерзаю. Зуб на зуб не попадает. Думаю, а где же и как там моя малышка, моя девочка? За какой дверью, за какой стеной? И вдруг почему-то пронзительно захотелось её, тёплую, крошечную, увидеть, с этим тёмным завиточком на лбу. Прижать к себе этот живой комочек, отделившийся от меня. Зачем-то беспомощно зову: «Няня!.. Нянечка!..» Но коридор бел и пуст, и только откуда-то долетают живые далёкие звуки. Где-то хлопает что-то. Родильный дом существует своей обычной обыденной жизнью…
Наконец из операционной вышла та же санитарка, как страж, с палкой швабры в руке. Спросила буднично: «Это у тебя что, первенец что ли?» Я её поняла, пытаясь улыбнуться, произнесла сухими губами: «Да… Девочка… – добавила, стуча зубами: – Озябла. Х-холодно почему-то…» И она, сняв с соседней каталки тонкое, байковое одеяло, лихо накрыла меня до самого подбородка. «Оно по-первости всегда так. Потому тепло твоё к дитю перешло». И, взглянув в моё опрокинутое лицо, заботливо подоткнула под бока голого тела.
По ходу деловито спрашивала: «Мужик-то не пьёт?»
Я поняла не сразу, но оценила её сочувствие и заботу: «Не пьёт…»
Она кивнула, снова берясь за швабру: «Это хорошо, что не пьёт. Хорошо… Главное, чтоб не пил и не бил…»
В уме у меня мелькнуло: «А правда, где сейчас мой Юра-Юраша? Дома? На работу пошёл? Или тут, под стенами ходит? И как бы ему сообщить всё это? Такое всё очень важное?..»
Слышно, как где-то рядом шваброй работает няня. А мои мысли скачут, не слушаются. Теснятся, давят виски. Подумалось: «Так вот, оказывается, как, в каких муках является на белый свет человек». Снова слышу спокойный, почти уже родной, голос нянечки: «Ну, что, красавица, поехали, что ли, в твою палату?» Под каталкой по кафелю пола уже знакомо застучали колёса. И куда-то назад поплыл потолок.
Вот и случилось, свершилось Божие чудо! В мир явилось дитя. И его маленькое сердечко уже стучит и стучит само по себе. Идёт, как заведённое, старательно и упрямо, с радостью… Человек на земле родился!
