В семьдесят шестом году я поняла, что Иртыш меня больше не держит. До этого я всегда смотрела на реку с тоской, думая, как бы на неё сесть и умчаться. А той ночью, глядя на тяжелую, черную воду и редкие огоньки на том берегу, я впервые испугалась того, что никуда не двинусь. Валерка храпел на полу, от него несло сивухой и мокрой овчиной, а на скуле горел свежий синяк. Я смотрела на черную воду и с пугающим спокойствием осознала: если останусь, однажды он просто прибьет меня. Не со зла. Просто ударит чуть сильнее, чем обычно.
Утром я начала собирать чемодан.
В нашей деревне жизнь текла по кругу, как сама река. Весной Иртыш разливался до самого горизонта, и пойма становилась ледяным морем. Летом пахло сухой полынью, речной рыбой и дымом от летних кухонь. Мужики косили, бабы стирали на мостках, а мы, девчонки, бегали смотреть на «Ракету», мечтая однажды запрыгнуть на неё. Но моя «Ракета» уплыла без меня. В шестнадцать лет я уже носила под сердцем ребенка от Валерки. Он был первым парнем на деревне — гармонист, белые зубы, чернявый. За ним хвостом ходили, а он выбрал меня. Я гладила живот и думала, что сорвала главный куш в жизни.
Наш первенец не прожил и трех месяцев. После похорон во мне что-то надломилось, я разом стала взрослой, уставшей женщиной. А Валерка, кажется, решил, что раз жизнь такая короткая, то и тратить её на дом незачем. Начались пьянки, чужие бабы и глухое отрицание.
Потом родились Сашка и Оля. Я тянула всё на себе: стояла в совхозной столовой у котлов, копала огород, обстирывала детей. Валерка работал трактористом строго по желанию. Спасали только старики. Свекровь, Анна Степановна, крыла его последними словами, а свёкор, застав пьяным, выставлял ночевать в сарай. С ними мне повезло. С мужем — нет.
Первый раз он поднял на меня руку года через три после свадьбы. Утром валялся в ногах, рыдал в голос, клялся, что бес попутал. Я поверила. Потом это стало рутиной. Извинения исчезли, осталась только привычка по звуку калитки определять, успею ли спрятать деньги и увести детей.
Точкой невозврата стал вечер, когда он потребовал зарплату, которой у меня не было. Ударил, Оля завизжала, я оттолкнула его. Тогда он сгреб меня за волосы. Из комнаты выскочил семилетний Сашка. Тонкий, в майке до колен, он встал перед отцом и молча посмотрел на него. В тот момент мне стало страшнее, чем от собственных побоев. Я поняла: еще немного, и мой мальчик либо вырастет таким же, либо полезет защищать меня и ляжет здесь же.
Утром я пошла к свекрови. Она глянула на мое лицо, молча поставила чайник и сказала: «Уезжай».
… В ту пору вся страна гудела о БАМе. Ехали за длинным рублем, за романтикой, от скучной жизни и плохих мужей. Я когда-то в шутку бросила, что тоже бы сорвалась. Анна Степановна запомнила.
Я хотела забрать обоих детей. Сашка, мой тихий, домашний мальчик, вдруг вцепился в бабушкину юбку и сказал: «Я не поеду». Я села перед ним на корточки, уговаривала, обещала поезда и тайгу. Он расплакался.
Не поеду! Здесь дед.
И свекровь тихо добавила:
Лида, не ломай его. Потом заберешь.
Я поняла, что если сейчас силой затолкаю его в вагон, он запомнит не отцовские пьянки, а то, как мать оторвала его от дома.
Хорошо, — сказала я, и голос дрожал. — Пока останешься. Потом сам решишь.
Но когда я выходила за калитку с Олей и чемоданом, мне казалось, что я оставляю на берегу Иртыша половину своего сердца.
… До Тынды мы ехали неделю. Оля сначала считала станции, потом просто лежала у меня на коленях и спрашивала, далеко ли еще. Тайга встретила нас не плакатной романтикой, а грязью по колено, дощатыми общагами и грохотом самосвалов. Пахло сырой землей, соляркой и свежими опилками. Мне дали работу всё в той же столовой. Первые ночи в тесном вагончике я плакала от усталости. А потом поняла: это первая дверь в моей жизни, которую пьяный муж не сможет вышибить ногой.
… Юрка появился у раздачи.
Две котлеты.
Одна.
Я растущий организм.
Вам сколько?
Двадцать четыре.
Уже не растущий.
Он рассмеялся. Юрка работал водителем, сбежал на стройку от отца. Он начал заходить чаще, принес Оле кривоватую деревянную лошадку, которую вырезал сам. Дочь покрутила игрушку и сказала, что нога кривая.
Она после ранения, — серьезно ответил Юрка.
Меня он покорил позже, когда я рассказала ему про Сашу. Я ждала осуждения, жалости, вздохов. А он просто кивнул: «Понятно». Через неделю спросил, пишет ли сын. А весной пришло письмо. Свекровь писала, что Сашка после отцовского визита сам сказал: теперь хочу к маме.
… Только раньше сына на БАМ приехал Валерка. Он не писал, не предупреждал. Просто возник у столовой в грязном пальто, без шапки, насквозь пропахший перегаром. У меня мгновенно онемели руки. Можно уехать за тысячи километров, научиться самой топить печь и зарабатывать, но тело всё равно вспоминает этот липкий страх.
Ну здравствуй, — ухмыльнулся он. — За женой приехал.
У тебя больше нет жены.
Не выдумывай. Погуляла и хватит.
Он схватил меня за локоть, но в этот момент из садика вывели Олю. Дочка увидела меня, закричала «Мама!» и побежала. А потом увидела отца. Замерла. Она его узнала, но не подошла. Валерка шагнул к ней:
Папка приехал! Иди сюда.
Оля вжалась в воспитательницу:
Не хочу.
Я никогда не забуду его лицо в этот момент — лицо человека, у которого отняли законную вещь. Он сгреб дочь за руку:
Отца забыла?
Оля закричала: «Мама!».
Я бросилась на него, но он оттолкнул меня так, что я упала в грязь. И тут между нами встал Юрка. Он молча забрал Олю и передал её воспитательнице. Валерка прищурился:
А ты еще кто?
Никто, — ответил Юрка.
Драка была короткой и злой. Валерка был тяжелее, но Юрка — трезвее и злее. Их растащили мужики со стройки. Бывший муж рвался, брызгая кровью:
Я вас обоих закопаю! Жена моя!
И тут я впервые посмотрела ему прямо в глаза и сказала: «Бывшая».
Мы не разведены.
Будем.
Он сплюнул кровь и бросил напоследок, уже отходя:
А Санька со мной всё равно останется!
У меня внутри всё оборвалось.
Что ты с ним сделал?
Валерка усмехнулся:
Ничего. Просто рассказал, какая у него мать. Одного ребёнка забрала, другого бросила.
В тот вечер Юрка злился не на него. На себя. Сидел у стола, прикладывал к разбитой губе снег и повторял:
Не надо было. Она же всё видела.
Через несколько недель Анна Степановна прислала новое письмо. Внутри, на листке в клеточку, было приписано кривыми печатными буквами: «МАМА Я ТЕПЕРЬ ХОЧУ К ТЕБЕ. ТОЛЬКО БАБУШКА ТОЖЕ ПУСТЬ КОГДА-НИБУДЬ ПРИЕДЕТ».
… Сашка приехал летом. Свекровь привезла его на перрон. Он стоял, вытянувшийся, чужой, и просто смотрел на меня. Я бросилась к нему, а он не сразу поднял руки. Потом всё-таки обнял за шею.
Я решил приехать.
Хорошо, сынок.
Сам
Знаю.
Ты же обещала, что я сам решу.
Вот тогда я разрыдалась.
Юра стоял в стороне, не лез. Сашка глянул на него исподлобья:
Это кто?
Юра.
Тот самый?
Первый месяц сын Юру почти не замечал. Потом начал пропадать с ним в гараже. Однажды я мыла посуду и услышала через тонкую стенку вагончика:
Ты маму бить не будешь?
Юра долго молчал.
Нет.
Все так говорят.
Тогда не верь словам. Смотри.
… Мы расписались через год. Без платья и ресторана. Я в обычном синем платье, Юра — в одолженном пиджаке. Когда женщина в ЗАГСе спросила его, согласен ли он взять меня в жены, Сашка, стоявший рядом, вдруг громко сказал:
Только маму не обижай.
Кто-то хихикнул. Юра — нет. Он повернулся к семилетнему пацану, посмотрел ему в глаза и ответил:
Не буду. Даю слово.
И он его сдержал.
…. Я часто вспоминаю ту девчонку, что стояла на высоком берегу Иртыша и смотрела вслед белой «Ракете». Она всё-таки уехала. Просто поняла, что самое страшное — это не начать жизнь сначала. Самое страшное — так и не решиться.
