— Новый стоит дешевле, — сказала Валентина.
Мужчина прижал к себе игрушку.
— Мне не нужен новый.
Медведь был почти лысый. Одно ухо отсутствовало, на животе разошёлся шов, из лапы торчал серый комок наполнителя. На фабрике, где Валентина проработала двадцать семь лет, такую вещь отправили бы в отходы.
Только фабрики больше не было.
Теперь Валентина сидела в маленьком помещении при химчистке и меняла молнии. В углу гудел сушильный шкаф, за тонкой стеной бесконечно звонил телефон. Каждый вечер она считала заказы и убеждала себя, что в пятьдесят шесть жизнь не заканчивается из-за закрытого цеха.
Убеждалась плохо.
Сын предлагал переехать к нему.
— Мам, зачем тебе мучиться? Детей из школы будешь забирать. Нам помощь, тебе компания.
Он говорил доброжелательно. Но Валентина слышала: твоя собственная жизнь закончилась, приходи пригодиться в нашей.
Она понимала, что это несправедливо к сыну. Всё равно слышала.
Мужчина положил медведя на стол.
— Сможете?
— Попробую. Такое ухо уже не подобрать. Будет отличаться.
— Пусть отличается. Только лицо не меняйте.
— Не буду.
Он оставил телефон и ушёл. Валентина посмотрела на заказ: «Антон. Позвонить, когда готово». Ни срока, ни торга.
Она взяла медведя в руки. Под старым швом обнаружилась другая нитка, красная. Кто-то уже чинил его дома, крупными неровными стежками. Валентина не стала их распарывать. Укрепила рядом.
Ухо выкроила из мягкого коричневого остатка. Слишком нового, слишком пушистого. Потёрла ткань щёткой, отпарила, снова потёрла. Пришила чуть криво, чтобы совпадало со вторым.
Впервые за несколько месяцев задержалась после закрытия не потому, что не успела, а потому, что хотела закончить.
Антон пришёл через два дня. Взял медведя и долго смотрел.
— Вот этот шов вы оставили.
— Он крепкий. Не мешал.
Мужчина провёл пальцем по красной нитке.
— Это жена шила.
Валентина ничего не спросила. Но он сам продолжил:
— Дочке четыре. Мама умерла зимой. Медведь с ней в больнице был, потом дома. Дочка с ним спит. Я постирал, он развалился. Думал, куплю похожего. Она сказала: похожий не знает маму.
Валентина опустила глаза на стол.
— Понятно.
Антон заплатил, поблагодарил и ушёл. Через час прислал фотографию: маленькая девочка прижимала медведя к лицу. Подпись была короткая: «Узнала».
Валентина перечитала её несколько раз.
На следующий день она принесла из дома коробку с тканями. На крышке написала: «Ремонт игрушек». Хозяйка химчистки посмотрела с сомнением.
— Будут нести всякое старьё.
— Пусть.
— И платить не захотят.
— Тогда договоримся заранее.
Первые две недели никто не пришёл. Потом принесли зайца с оторванной лапой. Потом собаку, которую настоящая собака считала соперником. Потом куклу с треснувшим тканевым туловищем.
Валентина фотографировала вещи до и после. Сын помог разместить объявления. Она просила не писать слово «волшебница».
— Почему? Красиво.
— Потому что я могу не суметь. Волшебнице это неудобно.
Он засмеялся и написал просто: «Бережно чиню любимые игрушки».
Работы стало больше, но денег поначалу почти не прибавилось. Валентина стеснялась назначать цену за то, что ей нравилось делать. Молнию считала уверенно. Медведя — будто извиняясь.
Однажды сын приехал и увидел, как она вручает женщине восстановленную куклу.
— Вы же три вечера делали, — сказал он после ухода клиентки.
— Там девочка маленькая.
— Девочка маленькая, а работа большая.
Валентина нахмурилась.
— Ты мне теперь бизнес объяснять будешь?
— Нет. Я хочу, чтобы у тебя оставались деньги на жизнь, а не только нитки.
Она обиделась. Потом вечером села и честно посчитала время. Сын оказался прав, что раздражало отдельно.
Они составили понятный список работ и цен. Простые швы, замена наполнителя, сложное восстановление. Для тех, кому было трудно заплатить, Валентина оставила один бесплатный заказ в месяц. Один, а не все подряд.
— Иначе сама останусь без уха, — сказала она.
Сын впервые за долгое время услышал её прежнюю шутливую интонацию.
Но дома отношения с внучкой не ладились.
Двенадцатилетняя Кира считала бабушкины игрушки смешными. Однажды сняла на телефон кривого зайца и выложила друзьям с подписью: «Бабушкина больница для чудовищ».
Валентина увидела случайно. Кира показывала другое видео и не успела пролистнуть.
— Удали, — сказала Валентина.
— Бабуль, это шутка.
— Мне не смешно.
— Ну ты чего? Никто даже не знает, что это твоё.
— Я знаю.
Кира удалила, но весь вечер сидела обиженная. Сын пытался сгладить:
— Мам, они сейчас так общаются.
— Пусть друг с другом. Мою работу не надо так.
После этого внучка перестала заходить в мастерскую.
Валентина скучала, но первой звать не стала. Ей надоело делать вид, что любое невнимание можно простить, если человек моложе.
В начале лета в химчистке прорвало трубу. Вода пошла ночью. Утром хозяйка позвонила дрожащим голосом:
— Валя, приезжай. Только не пугайся.
Эта фраза, как обычно, не помогла.
Нижние коробки промокли. Несколько игрушек лежали в грязной воде. Валентина вынесла их на улицу, расстелила полотенца, стала проверять бирки с телефонами.
Нужно было звонить людям.
Не прятать. Не ждать, пока высохнет и, может быть, никто не заметит.
Она звонила по очереди, объясняла, предлагала вернуть оплату и восстановить всё за свой счёт. Кто-то сердился. Кто-то сочувствовал. Одна женщина сказала:
— Главное, что вы сразу сообщили. Привезу запасной чехол, у меня остался.
К полудню Валентина устала так, что не могла вдеть нитку.
В дверях появилась Кира. С рюкзаком и двумя большими сумками.
— Папа сказал. Тут полотенца. И фен, но он, наверное, не всем подойдёт. Я сначала спрошу.
Валентина посмотрела на неё.
— Спасибо. Фен пока не надо. Помоги бирки переписать, чтобы ничего не перепутать.
Кира села за стол. Подписывала пакеты, фотографировала повреждения, составляла список. Делала всё серьёзно, без телефона в руке, кроме тех случаев, когда он был нужен для работы.
После обеда пришёл Антон. Тот самый, с медведем. Принёс переносной осушитель.
— У нас после ремонта остался. На неделю забирайте.
С ним была дочь. Медведя она держала за мягкую лапу — старую Валентина укрепила ещё весной.
Девочка остановилась возле стола.
— Это другие больные?
— Немного промокли, — сказала Валентина.
— Мой тоже тут лечился. Ему хорошо сделали.
Кира подняла глаза.
Малышка прижала медведя к груди.
— Он мамин запах уже не пахнет. Но всё равно мой.
Антон мягко коснулся её плеча. Они ушли, оставив прибор и пакет булочек.
Кира долго молчала. Потом спросила:
— У неё мама далеко?
Валентина покачала головой.
— Умерла.
Внучка опустила ручку.
— Я не знала.
— Ты и не должна была знать про каждого. Но вещь человеку может быть дорога, даже если со стороны смешная.
Кира ей кивнула.
Вечером она сама вспомнила видео.
— Я тогда хотела, чтобы ребята смеялись. Не над тобой. Но получилось над тобой тоже.
— Получилось.
— Прости.
Валентина пододвинула ей коробку с пуговицами.
— Помоги пары найти. У меня глаза устали.
Это не означало, что обида исчезла сразу. Но рядом стало легче сидеть.
Мастерскую сушили десять дней. Все пострадавшие вещи удалось привести в порядок, хотя один заказ пришлось переделывать почти с начала. Валентина потеряла часть заработка, зато впервые увидела, сколько людей знают её не как бывшую работницу закрытого цеха.
К осени она нашла небольшую комнату с отдельным входом. Сын помог покрасить стены. Кира предложила табличку.
На ней был нарисован медведь с разными ушами.
— Можно? — спросила она. — Я не выкладывала. Сначала тебе показываю.
Валентина долго рассматривала рисунок.
— Можно. Только нитку ему дорисуй. А то непонятно, чем здесь занимаются.
На открытие никто не звал гостей. Просто в понедельник Валентина подняла жалюзи, включила лампу и поставила чайник.
Первым пришёл пожилой мужчина с маленькой тряпичной собакой.
— Скажите, это ещё можно спасти?
Валентина взяла игрушку, повернула к свету, осторожно проверила шов.
— Посмотрим. Только сразу предупреждаю: новая она не станет.
Мужчина облегчённо улыбнулся.
— Вот и хорошо. Мне новая не нужна.
